Роман Злотников – Рассвет (страница 59)
Олег испугался тогда – как-то инстинктивно, неразумно. Рванулся назад – но не телом рванулся, а сознанием. И наваждение отступило. Он снова ощутил себя в настоящей действительности. Ощутил себя сидящим на полу посреди кривочского офиса компании «Витязь». Лицо его было мокрым от невольных слез.
Ему незачем было задаваться вопросом – что это такое произошло. Тут уж ошибиться было нельзя: неведомая сила, перенесшая его когда-то из мира, где он родился, в этот мир, – снова нащупала его.
Чтобы вернуть обратно.
Он вскочил.
Какое-то время он метался по офису, натыкаясь на мебель, сбивая на пол вещи. Он чувствовал себя ребенком, опоздавшим на поезд, который увезет его домой, домой… он безумно досадовал на свой первоначальный порыв, вероятно, помешавший этому.
А потом пришло отрезвление.
– Но я еще не закончил! – взмолился он, сам не понимая кому. – Палестра еще не достроена! Никто ведь, кроме меня!.. Если я уйду сейчас, что станется со всем тем, что я уже сделал?.. – Он замолчал, внезапно осознав, что никто его не слышит и никто ему ничего не ответит.
Несколько минут он собирался с мыслями. Потом вернулся за стол и раскрыл только что закрытую папку с чертежами. Надо было спешить. Надо было довершить начатое. И, чтобы притупить острое чувство стыда перед соратниками, которых чуть было подло не оставил, поддавшись чувствам, он с головой погрузился в работу.
Такие приступы повторялись еще трижды. Два раза – когда вокруг никого не оказывалось. И один раз – предпоследний, – когда рядом с ним была Ирка. Олегу пришлось все ей объяснить.
Она выслушала все молча, даже не заплакала, пока он говорил. И, когда он замолчал, медленно и тихо проговорила:
– А я ведь ждала чего-то подобного… Уж очень ты… нездешний. Как яркая заплата на сером одеяле.
Сказала и ушла в ванную. И включила там воду. Но даже и сквозь водопадный шум было слышно, как она всхлипывает…
Верные соратники негромко переговаривались, сгрудившись у постамента, на котором безмолвно улыбался бронзовый Двуха. А Ирка, все сжимая руку Олега, снова спросила его:
– Значит, уже скоро?
– Вестимо, – произнес Олег. – Уже скоро…
– Ну, конечно… Палестра ведь построена. И тебя больше ничего здесь не держит.
Олег ничего не ответил.
– А ты ведь знал об этом, – произнесла еще Ирка. – Еще раньше того, как стал чувствовать, – знал. Догадывался. Потому и не решался сказать мне… то самое слово. Это чтобы… лишние обязательства на себя не брать, да? Или чтобы мне легче было тебя отпустить? Глупо…
Олег молчал.
– А ты скажи, – вдруг вспыхнув, вдохновенно попросила она. – Скажи, а? Что, если это помешает?.. Что, если это… ну, как закрывающий код? Что, если это услышит тебя и поймет, что тебе лучше остаться?..
– Это?.. – переспросил Трегрей.
– Это… – повторила Ирка, угасая. – Как это назвать? Сила… которая тебя тащит отсюда? Магнит иного мира?..
– Магнит иного мира, – эхом отозвался Олег. – Не иного… Моего.
– Мне казалось, наш мир стал для тебя родным…
– Близким, – поправил Трегрей. – Почти своим. Настолько, что чувствуешь за него ответственность. Но…
Он не договорил. Их окликнул Семеныч:
– Эй, молодые, ну вы что там?.. Новый год все-таки! До курантов всего-ничего осталось! – Он призывно помахал еще одной бутылкой, извлеченной из-за пазухи куртки.
– А не много будет? – нахмурился – но не серьезно, впрочем, – Олег, возвращаясь к своим. – Мне еще перед кривочцами выступать с поздравительной речью.
– О, высокая честь! – хмыкнул Сомик. – Торжественное слово держать перед всем городом… Напомнить, каким трудным был минувший год и как нам всем нелегко будет дальше… Ничего-о! На всю нашу компанию всего по паре стаканчиков получится – чисто символически. А тебе лично я бы как раз советовал для вдохновения утроить дозу. Нахряпаешься – расположишь к себе аудиторию. За своего станут считать. Кривочцы – они такие…
– Это получается, ты вместо президента будешь? – осведомился у Олега Артур. – Напутствовать несознательных обывателей в светлое будущее?
Трегрей серьезно кивнул:
– Буду. Прямо перед традиционным салютом.
– А я считаю, очень верно сделал Пересолин, что именно Трегрею речь доверил, – вставил слово Семеныч. – Кому, как не ему-то? Благодаря ему же город изменился. Посмотрите, какой был еще два-три года назад и какой теперь – прямо районный центр! Если так дальше пойдет, в областные центры выбьется… В Кривочках, кстати говоря, несознательных-то осталось – хрен да маленько, извините, Ирочка… Исправился постепенно народец. По большей части ведь своими руками из города игрушечку смастерил. И фонарей больше никто не бьет. Сами готовы «фонарей» наставить хулиганам, которые покусятся… Они тебя теперь уважают, Олег, кривочцы. Большинство, по крайней мере. И было бы неправильно не поощрить их – хотя бы словом… Важное дело мы сделали, – заключил он, наклоняя бутылку над очередным стаканом. – Хоть и в рамках одного маленького отдельно взятого городка. Важное… Можно сказать – великое. Ну? Будем достойны?
– Дай-ка мне… – Сомик взял у Семеныча стакан, приготовленный для Двухи, шагнул ближе к памятнику, замер на несколько секунд, опустил голову, пошевелил беззвучно губами… Плеснул водку на могилу.
Потом одним духом выпил сам, опять мазнул ладонью по глазам и хлопнул друга по бронзовому плечу. И вдруг влажно рассмеялся:
– Нет, все-таки здорово у тебя получилось! Самородок ты, Семеныч! Так и кажется, что Двуха сейчас пошевелится, потянется, стряхнет снег… Возмутится: «Бухаешь, Сомидзе? А мне?..» Это я не потому говорю, что расчувствовался… – стесненно покашляв, пояснил Женя. – На самом деле – чуть отвернешься, а краем глаза замечаешь, что он словно двигается. А может, и действительно двигается. Безо всякого механизма, сам по себе… Хорошо, что мы его здесь похоронили, – помолчав, добавил Женя. – Может, поэтому он… не до конца умер. Может, в этом месте он всегда будет… немножко живой?
Несколько секунд после этих слов было тихо. Только шуршал снежный ветер, одинаково обтекая и живых, и неживых.
– Просто фотография удачная попалась, – разбил неловкое молчание Семеныч, – с которой я скульптуру делал. Во, она со мной, кстати…
– Дай глянуть! – встрепенулся Женя Сомик.
Извлеченная Семенычем из кармана изрядно измятая и потертая фотография пошла по рукам.
– О! – воскликнул Сомик, у которого фотография оказалась в первую очередь. – Помню эту фотку! На Дне города, ага! Двуха с упырем этим обнимается, с Гуревичем. А вот и я на заднем плане… частично. Были же времена… – вздохнул он, передавая фотографию дальше. – А чего ты, Семеныч, Гуревича-то не отрезал паскудного? Нужен он больно…
– Жаль снимок портить. Говорю ж – удачный вышел.
Амфибрахий Сатаров задержал фото у себя дольше других.
– Чего ты там рассматриваешь-то, Фимка? – тут же взревновал Женя. – Ты Игоря меньше других знал. Отправляй дальше снимок, люди же ждут…
– Олег… – не отрываясь от фото, проговорил Фима странным каким-то голосом. – Взгляни.
Трегрей взял снимок. Внимательно посмотрел на него, затем – словно что-то заметив – нахмурился. И держа фотографию на одной ладони, другую наложил на нее сверху. И закрыл глаза. Голубая жилка на его виске забилась сильнее.
– Чувствуешь? – осведомился Фима.
– Да, – открыл глаза Олег. – Он здесь.
– Кто? – не понял Артур.
– Ты о чем? – поинтересовался и Нуржан.
– Охотник, – коротко проговорил Трегрей.
Это слово неприятно взволновало всех. Антон даже притопнул ногой и цокнул языком, будто хотел сказать: «А я же говорил!..» И Артур как-то особо напрягся.
– На снимке его психоотпечаток, – продолжил Олег. – Очень ясный, отчетливый…
– Он жив, да? – жадно спросил Антон. – Охотник?
– Не могу сказать, – качнул головой Олег.
– Он держал фото в руках?
– Он на фото? – предположил Сомик, и витязи тут же стянулись вокруг Олега, сошлись лбами над истертым кусочком фотобумаги.
– Н-не могу сказать, – повторил Олег и сразу поправился: – Пожалуй, да… На фото.
– Да где?! – изумился Нуржан. – Тут только Двуха, Гуревич, половина Сомика… и шкаф. Не мог же Охотник под шкаф замаскироваться? Или мог?..
– Охотник – Гуревич! – уверенно определил Женя Сомик. – Чего тупишь, товарищ лейтенант? Гуревич – Охотник! Вот сука, а?.. Даже не верится…
– Гуревич здесь ни при чем, – опроверг версию Жени Трегрей.
– А кто тогда? Ну не я же! И не Двуха, конечно!
– Вот это-то самое странное. Я чувствую, что он здесь. Но… его нет.
– Как это может быть?
– Этого никак не может быть, – логически заключил Антон.