Роман Злотников – Пришельцы. Земля завоеванная (страница 49)

И тут сосед все-таки спросил, вернее, сказал. Он был прав: с карамазовской фантасмагорией следовало кончать, причем быстро, но Шульцов заговорить о бывших мужчинах сейчас бы не смог. Впрочем, он не был полковником и другом Григорьича, на котором висит безнадежное дело.

– Вы хотите узнать, как это происходит? – Женщина казалось слегка растерянной. – Не знаю… Они отвратительны. Что с ними бывает потом, я не думаю. Это важно?

– Это не важно, – неожиданно заверил полковник, но она хотела говорить, очень хотела.

– Я могу жить без него, – бывают голоса, в которых вечно звучит скрипка, – и я живу, когда остаюсь одна. Я смогла бы жить и без города, но не без них обоих… Я не могу не гулять по этим улицам, они моя жизнь, так же как и он… Мы всегда любили друг друга, но та, кого он нашел первой, пыталась притворяться мной. У нее долго получалось…

– Это в прошлом. Поверь. Это. В. Прошлом.

Прозрачный, будто светящийся город, двое у решетки канала, весна, вечность…

– Идемте, – Шульцов подхватил полковника под руку, и тот не возражал. Старо-Петергофский проспект был странно пуст и еще более странно пах отсутствующей сиренью и только что прошедшим дождем. У Нарвской площади полковник очнулся.

– Эти перерожденные свиньи, – с видимым трудом заговорил он, – могут стать хотя бы донорами?

– Не думаю, – вынудил себя поддержать разговор Шульцов. – Да и вряд ли их в таком качестве примут. Кому религия не позволит, кому Булгаков: свинячье сердце неприятней собачьего. Кто знает, что от донора-кабана перейдет к человеку, да и само знание, что ты местами скотина…

– Я предпочту инфаркт, – согласился полковник, – но эта женщина не похожа на Кирку, о которой писал Кун.

– Она родилась, появилась, возникла здесь, у Обводного канала. Мне кажется, она не только Кирка, как он не только Одиссей… Город, в котором мы живем, вобрал в себя слишком много имен и душ, чтобы его боги и герои слепо повторяли других.

– Кирка… – Аркадий Филиппович вопреки актуальному законодательству вытащил сигареты и закурил. – И при этом – Пенелопа… У бизнесменов и джигитов не было ни единого шанса ни по одному азимуту. Вы попросите ее сменить маршрут?

– Попрошу, но, думаю, она сделает это сама. Что вы решите?

– Не я, и, скорей всего, ничего. Жаль, что о таком не расскажешь. Знай элита, чем ей грозит свинство, она бы постаралась вести себя по-людски, и у нее получилось бы. У наглецов и трусов всегда получается, а Цирцея в Ленинграде должна быть. И Пенелопа…

Ткать и распускать свою работу, терпеть навязчивых женихов, представлять, как их пронзают стрелы, мечтать об этом? Зачем? Зачем отводить прожорливой дряни столько места в жизни, пусть та и не кончается? Наглецы сами выбирают свою судьбу, они и не терпящий скотства город.

– Пенелопы в России не переводятся, как и Одиссеи. Хотя, пожалуй, надо говорить «в Россиях» или, по крайней мере, «в Петербургах – Ленинградах». Кроме того…

– Да?

– Аркадий Филиппович, я могу ошибаться…

– Вряд ли.

– Если так, то очень жаль. В мире становится слишком много свинства, и я больше не уверен, что все оно наше собственное. Мы нашли по крайней мере один Перекресток, теперь мы встретили того, кто приходит и уходит. Андрей Григорьевич начал говорить о вакулинской гипотезе поэтапного захвата Земли, имевшего место во времена становления первых цивилизаций. Я с этим не согласен, но то, что творится с человечеством, все сильнее напоминает болезнь, причем инфекционную. С другой стороны, болезнь при желании можно считать захватом организма преследующими свои цели чужаками. Сейчас вы будете смеяться, но ветеринар устроил нам взбучку за непривитых котов. Не важно, что они сидят дома, важно, что никто не знает, какую дрянь мы приносим на ногах.

– Не заметить разгуливающего по городу леопарда трудно, – полковник отбросил окурок, сошел на проезжую часть и поднял руку, – но леопардов немного. В отличие от блох и клещей. Что ж, будем иметь в виду и такую опасность; само собой, не сегодня. Мне надо звонить Григорьичу, а вас ждет Марина.

12

Соня разводила мосты, Марина спала, а Шульцов бродил по квартире, выходил на балкон, возвращался, садился у компьютера, смотрел то погоду, то новости, вставал и сам не знал, чего хочет. Вот чего он точно не хотел, так это спать. В четыре историк заставил себя почистить зубы, и тут запели жрецы. Историк схватил телефон.

– Ол-лег Евв-геньевич, – заплетающимся языком произнес директор, – н-наберите на Ют-тубе «Солов-ваго… с-скандал»… И з-забудьте в-ваши проб-блемы!

– Николай Иванович!

– З-забудьте… Их н-нет! Вы – п-прекрасный у-чченый, но это… в-вторично… Г-глав-вное… С в-вами м-можно идти в раз-зведку… Со мной – н-нет, но я… в-вас у-вважаю. Д-да, я п-пью… За н-науку и П-питер! Ис-с-тина в в-вине, а м-мир с-спсет к-красота… В-ключайте, эт-то приказ! П-пока!

Ролик был совсем свежим, однако просмотров успел собрать немало. Шульцов надел наушники, щелкнул мышью и узрел Агриппу.

Корифей давал ожидаемую пресс-конференцию и при этом по странному совпадению или несовпадению тоже был пьян. Что называется, в стельку.

– Я, – вещал он, вперив остекленевший взгляд в битком набитый журналистами – еще бы, такая сенсация – зальчик, – требую… пресечь попытки… нападки… дискредитации… происки… КГБ обязан… Там не мои трупы! Мне подложили… свинью… Вместо свиньи… Я т-точно знаю, кто меня… з-заказал… И за сколько… Сотни тысяч… Миллионы… В соответствии с п-планами… Даллеса и этих… м-мудрецов… Это з-заговор, товарищи… В моем л-лице… Заговор против м-меня и…

– Против меня и отечества, – подсказал лохматый парень в пустынном камуфляже.

– Вот! – поднял палец Соловаго. – Против меня и очетества… Я, как национальное достояние… Что вы ржете?! Козлы!.. Вы меня… у меня! Я в-вас, сволочи… Охрана!.. Охрана!!!

Наверное, это было смешно, только Шульцова хватило на полторы минуты из четырнадцати. Историку стало противно до неистовства, и это чувство требовалось немедленно смыть. Олег Евгеньевич на минуту замер посреди кабинета, понял, что сейчас сделает, и, счастливо засмеявшись, ворвался в спальню.

– Марина, – велел он, – вставай! Немедленно!

– Ты… – Жена растерянно заморгала неподведенными и от того невозможно родными глазами. – Что? Что такое?!

– Вставай, – Шульцов уже вытаскивал из шкафа синее платье, которое он любил, а Марина не носила года четыре. Зря не носила! – Надевай, и пошли.

– Куда?

– Белые ночи не только у Невы… На Автовской зацветает сирень, и я ее тебе сейчас наломаю!

О'Рэйн

Пролетая над глубокими темными водами

Иногда я думаю о том, как все началось. Я закрываю глаза и вижу их – ряды и ряды одинаково прекрасных юношей, ждущих своего часа в прозрачных пластиковых капсулах. Или в грязно-коричневых пульсирующих клоаках. Или в багровых, имитирующих мускулатуру человеческой матки плодовых мешках.

Понятия не имею, какая у них была биотехнология.

Мы и сейчас, почти сто лет спустя, ничего о них не знаем.

Я знаю лишь, что было записано в скрижалях тысячи лет назад и случалось в человеческой истории снова и снова, с разницей лишь в масштабах и последствиях.

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене…»

Не так уж важно, что именно он ей сказал, – они всегда говорят то, что Ева хочет услышать. То, что ей нужно. Змеи знают Ев как облупленных.

Как всегда, все началось с женщины…

<ЛЕНКА86>

– Лена. Ле-ен! – звал веселый баритон. – Ленка, ну ты чего сбежала-то, как от огня? «Графиня изменившимся лицом бежит пруду»?

Ленка «изменившимся лицом» сидела на сухой прохладной земле между старой яблоней и кустом жасмина. Она плакала, растирая злые слезы по широкому конопатому лицу. О, как же она терпеть не могла свое лицо – толстые щеки, маленькие голубые глаза в белесых ресницах, длинный нос.

Назовите все это безобразие дурацким именем «Лена Дюка», а потом идите в мужской корпус, притворяясь, что вам нужно обсудить меню на следующую неделю. Но на самом деле, конечно, в надежде лишний раз наткнуться на Павлика. С широкой улыбкой выходите из-за угла и, уронив папку на тесемках, открывайте рот и смотрите, как Павлик жадно, закрыв глаза и постанывая, целует Маринку. Как его смуглые, красивые, такие сильные руки мнут Маринкину задницу сквозь рабочие штаны. Потом издайте полузадушенный крик, подождите, пока оба повернутся – Маринка с выражением брезгливого удивления на хорошеньком лице, машите руками посильнее и бегите, бегите, прячьтесь в куст, в пыль, в… Лена понюхала руку и зарыдала еще горше. Да, да, свиное дерьмо.

В селе Федоровка жители уважали свиноводство, с удовольствием разводили хрюшек, а племенной хряк Иван Иваныч и вовсе был всеобщим любимцем, бродил где хотел и часто встречался у сельпо, где у многочисленной сборной местных алкоголиков считалось хорошей приметой купить «Ванечке булочку к чаю». Белый хлеб хряк любил до умопомрачения, и именно им его вечером заманивала обратно домой хозяйка Галя, черноглазая красавица лет пятидесяти.

– Паш, ну пойдем, ладно тебе, – скучным голосом позвала Маринка. – Вот я еще весь свой перерыв не тратила на поиски Дюдюки. Чего ты-то за ней кинулся?

Лена покривилась. Года два назад по телевизору показали мультик про тигренка и Дюдюку, и ее жизнь уже на следующий день расцвела новыми красками – при этом каждый, кто ее так дразнил, радовался своей оригинальности. Школа кончилась, казалось, что в институте будет легче. Но с первого же семинара и переклички Дюка снова стала Дюдюкой.