Роман Злотников – Пришельцы. Земля завоеванная (страница 51)

– Последний раз видели часа в четыре…

– Федорыч, пристегивай девку к носилкам, биться начинает!..

– Судорожный приступ, температура сорок один и четыре, срочно три кубика…

– Стабилизирована…

– Поступила в остром состоянии позавчера, в себя не приходила…

– Лен, ну слушай, хватит тебе уже, просыпайся давай. Три дня уже отдыхаешь. Мы северный коттедж закончили, крышу вообще в рекордный срок покрыли. Завтра электрикой займемся с Васьком, а остальные начнут фундамент под детский сад заливать. За тебя Маринка поварешкой заступила, ругается и ворчит – ужас. А руки у нее явно не из того места растут, мы едим, конечно, но только потому что голодные очень. То недоварит, то пересолит. Ленка, ну просыпайся, чего ты?..

Лена открыла глаза.

У кровати сидел Павлик, смотрел в окно. Он не сразу понял, что она проснулась, а когда осознал, то аж подскочил.

– Наконец-то! – ахнул он. – Ну что ж ты, я сам чуть от страха за тебя не окочурился. За медсестрой сбегаю – они велели сразу звать, если ты очнешься.

– Погоди, – Ленка с трудом разлепила пересохшие губы. – Дай мне в себя прийти.

Павлик уселся, ждал терпеливо.

– Ты что-нибудь помнишь? – спросил он. – Ну, что с тобой случилось-то?

Ленка покачала головой. Она не помнила. Помнила, как увидела Павлика с Маринкой, а потом – как отрезало. Только горячая темнота. И будто бы она в ней что-то нашла. А потом сразу потеряла.

– Милиция приходила, – сказал Павлик. – Врачи сказали – нет у тебя травм никаких. И… ну, никто с тобой ничего плохого не сделал. Ни синяков, ни ушибов, ни… Ничего, в общем. Загадка.

Он помолчал.

– Лен, ты тогда обиделась, да? Ну, когда мы с Маринкой… Слушай, я-то тебя совсем обидеть не хотел…

Ленка смотрела на него, откинувшись на подушку. Она помнила, как сильно его любила раньше и как долго мечтала, чтобы он на нее вот так посмотрел, как сейчас. Но эта трепетная, щемящая боль, эта дыра в душе – заросла, рассосалась, исчезла.

Хотя, пожалуй, она бы не отказалась, чтобы он ее обнял, поцеловал, крепко сжал сильными руками…

Павлик облизнул губы, глядя ей в лицо.

– Слушай, глаза у тебя какие голубые-голубые, – сказал он. – Никогда раньше не замечал.

Ленка медленно улыбнулась.

</ЛЕНКА86>

Неизвестно, сколько их было изначально.

Возможно, шестьсот шестьдесят шесть – так мы пишем в наших книгах.

Некоторые из них погибли в течение недель – сбитые машинами, недостаточно вежливо ответившие хулиганам или убийцам, задержавшие взгляд на фигурке в хиджабе. Слишком странные, слишком красивые, слишком подозрительные.

Но большинство продержалось около пяти месяцев, и только потом их мертвые тела, найденные на лавочках, в поездах, в переулках, начали поступать в морги.

И патологоанатомы седели и уходили в запой, и особые службы всех стран перепроверяли и засекречивали информацию о том, что среди нас ходят те, кто выглядит, как мы, но нами не является.

Мы не знаем, как именно они функционировали ментально – управлялись ли их клонированные тела таинственными «ими» – теневыми кукловодами? Или их интерактивность была программной, сродни самообучающимся ботам? Или они были самостоятельными, мыслящими, сознающими себя существами?

У них не было пищеварительной и выводящей системы – они не ели, не пили, не спали. Они дышали кислородом, в голове был мозг, сердце перегоняло по сосудам кровь, красную, как у нас, а питательные вещества распределялись из жирового мешка в подбрюшье. Когда этот запас иссяк, их органы прекратили функционировать и юноши умерли.

Что еще было в их телах? Кожа вырабатывала феромоны. А вместо спермы они производили особую сыворотку, которая, при попадании в человеческое тело, активировала в нем ряд генетических изменений.

Мы не знаем точного механизма, но дедукция говорит, что все было именно так.

Как компьютерный вирус, чужая информация прописывала себя в ДНК. Как сифилис, распространяла себя дальше – через кровь, через секс, через взаимодействие наших тел.

Прекрасные юноши прошли по миру и посеяли свои змеиные семена – в России и в Мексике, в Японии и во Франции. Семена нельзя было выкорчевать, потому что они были посеяны в нас самих. В женщин. Все всегда возвращается и становится шерше ля фам.

И зверь, на котором восседает блудница: «был, и нет его, и выйдет из бездны, и пойдет в погибель».

Мы не поняли, что нас захватывают, даже когда у них начали рождаться первые дети. Наши дети. В самом начале они все еще были почти полностью нами. И разве что самую чуточку – уже ими.

И воды, на которых сидит блудница: «суть люди и народы, и племена и языки».

<ДЖИЛЛ89>

Джек плакал редко и только от счастья.

Он никак не выказывал своей боли, когда у него нарывал зуб или когда их сенбернара Бадди сбил пьяный водитель, даже когда умирала от рака его мама – Джек молча сжимал зубы, каменел лицом и делал, что надо.

Но когда Джилл сказала «да» и надела на палец его кольцо, когда они остались вдвоем в первую ночь после свадьбы, когда она сказала ему, что беременна, – он плакал навзрыд. Вот и сейчас, склонившись над маленькой кроваткой, он тихо и светло рыдал, вытирая слезы, чтобы они не падали на мягкое покрывало их новорожденного сына.

– Он такой красивый, – прошептал Джек и поцеловал Джилл в лоб. – Спасибо тебе, спасибо, любимая.

Джилл улыбнулась. Она очень устала после родов, и никакого особенного умиления пока не испытывала.

– Езжай домой, поспи, – сказала она мужу. – Ты был большой молодец, здорово мне помог. Слушай, извини, что я тебе по морде дала… Больно было так, что крыша ехала, а ты все спрашивал что-то, никак не отставал.

Джек улыбнулся, потер челюсть.

– Для девчонки твоей комплекции у тебя отличный хук справа. А спрашивал я, не принести ли тебе водички со льдом. А ты всё не отвечала.

Джилл пожала плечами в притворном смущении. Джек рассмеялся и снова поцеловал ее.

– Ладно, поеду, – сказал он. – Ты отдыхай, скоро к тебе начнут медсестры с кормлением приставать. Ты решила или колеблешься?

– Смесь, конечно, смесь, – покачала головой Джилл. – Грудью никто давно не кормит, да у меня и не получится. К тому же бутылочку и ты ему дать сможешь, не все мне ночью скакать.

– О'кей, как скажешь, – сказал Джек устало, взглянул в колыбель и снова вытер глаза. – Молодцы мы сегодня. Особенно ты, любимая. Отдыхай.

И он ушел. Джилл смотрела в темное окно, в ночь над Бостоном, а в голове все вертелось:

Идут на горку Джек и Джилл, Несут в руках ведерки… Свалился Джек и лоб разбил, A Джилл слетела с горки…

Она сама не заметила, как уснула, а когда проснулась, отдохнувшая, ей сказали, что медсестра дважды забирала маленького Сэма на кормление, но он не проглотил ни капли молочной смеси.

Весь день младенец отказывался брать соску. Он вертел маленькой головой, жмурился, не плакал, но к вечеру стал очень бледным.

– Мы не можем вас выписать, пока не решится вопрос с кормлением, – сказала медсестра. – Вы точно не хотите попробовать грудью?

– Если он не начнет сосать в ближайшие пару часов, будем ставить капельницу, – сказал врач. – Раз другого выбора у нас нет.

Они ушли, все ушли, а Джилл сидела в кровати, дрожа, и смотрела в маленькое личико. Крохотная ручонка торчала из-под покрывала, запястье было чуть толще ее большого пальца.

– Что же ты делаешь? – спросила Джилл со слезами. – Сэм, сыночек, ну как же так?

Младенец открыл глаза и посмотрел прямо на нее. Это не был рассеянный, рассредоточенный взгляд новорожденного. Сэм смотрел собранно, требовательно, пронзительно.

Джилл ахнула и осела на кровать, и разрыдалась, потому что этот взгляд был, как поплавок на воде – она потянула удочку и вспомнила красивого темноглазого парня, много лет назад встреченного в библиотеке университета, и их странный, неспешный разговор, исполненный потаенных смыслов.

Том, его звали Том.

Джилл было двадцать лет, она смущалась, разговаривая с мужчинами, и была в себе очень неуверенна. Страсть накрыла ее темным горячим покрывалом, они долго целовались в темном проходе между «палеонтологией» и «папье-маше», а потом катались по полу и она старалась не кричать – потому что если не привлекать внимания, никто и не придет, ни за динозаврами, ни за поделками из бумаги.

– Все изменится, – говорил Том, – изменится навсегда. Когда-нибудь ты посмотришь в глаза своего ребенка и поймешь…