Роман Злотников – Пришельцы. Земля завоеванная (страница 44)

– Ты будешь охотиться, – процитировал Шульцов и отключился.

Директор позвонил через четверть часа. Петраго-Соловаго выразил желание приехать в институт, а Николай Иванович по счастливому стечению обстоятельств именно это время избрал для выгуливания заокеанских гостей.

– Мой кабинет и мой бар в вашем распоряжении, – начальственной благости просто не было предела. – Меня не будет, так что препоручаю вас Дионису. Встреча должна быть полезной и конструктивной. Агриппа Михайлович это понимает, а вы?

Шульцов понимал. Молотов тоже понимал, когда чистил зубы перед встречей с Риббентропом.

4

Здравый смысл требовал узнать о человеке, с которым сцепилась Соня, как можно больше. Шульцов начал со справочника. «Слава Северной Пальмиры» усердно перечисляла творения Петраго-Соловаго, а также собранные им звания и награды. Шульцов пробежал глазами немалый список, протер очки, прочитал еще раз и полез в книжный шкаф. Сборник повестей о помогавших чекистам до, во время и после войны сперва пионерах, а потом комсомольцах стоял на месте. На месте было и авторское посвящение героическому деду Михаилу Абовичу Капанадзе, с которого будущий корифей клялся «делать жизнь». Шульцов вернулся к справочнику – ранние произведения, равно как и дед-чекист, в нем не значились, зато вовсю сияли имперским золотом благородные предки. Оказывается, Петраго-Соловаго были в неучтенном родстве с Рюриковичами, а фамилию, которая была слишком известна, дворянский дед корифея сменил в 1926 году. И сделал это столь изобретательно, что кровавые опричники остались с носом, зато люди просвещенные сразу понимали: перед ними представитель истинной русской, допетровской аристократии. Олег Евгеньевич поморщился и, пробормотав «я не Живаго, я не Мертваго, я не Петраго, не Соловаго», включил компьютер.

Повести, которые в самом деле были хороши, выложить в Сеть никто не удосужился, зато историк ознакомился с соловагинскими пьесами, сценариями и законодательными инициативами. Вишенкой на торте стала трехлетней давности статья, неприятно хамская по тону, но полная занятных подробностей. Оказывается, Петраго-Соловаго в 90-х водил дружбу с известным криминальным авторитетом, периодически жалуясь тому на обидчиков. Обидчикам, правда, дозволялось откупиться: оскорбленный Агриппа брал деньгами, услугами, но всего охотней антиквариатом, отдавая предпочтение «серебряному веку». Мир переменился, авторитет закономерно сел, Агриппа Михайлович не менее закономерно с его горизонта исчез, не дождавшись пения хотя бы первого петуха. Обидчивости он, тем не менее, не утратил, как и тяги к прекрасному, но круг общения поменял, сделав ставку на власти предержащие.

Дело пошло, Агриппа Михайлович успешно доил бюджет и блистал на элитарных сборищах, не забывая пускать полученные средства и площади в оборот. Первым его детищем стал пресловутый «Светоч», последним на момент написания статьи – общенародный историко-кулинарный проект «Боярский стол», призванный дать отпор чужеродной шаверме и возродить блеск, который мы потеряли. То, что стол был всего лишь боярским, проникновенно шептало о скромности учредителя-Рюриковича. Умилиться мешали логотип – наглый мордастый каравай с усами-колосьями, разлегшийся на выполненной допетровской вязью надписи «ВСЕМУ ГОЛОВА!» – и то, что соловагинские забегаловки успели слопать две библиотеки, детские ясли, музей-квартиру гремевшего в России 1913 года тенора и добрую дюжину вполне пристойных кафе и столовых. Дотошный историк поискал опровержение статьи, но такового не обнаружилось, хотя абстрактных громов и молний в адрес замахнувшихся на великого Агриппу ничтожеств и завистников имелось в избытке. Равно как и хвалебных рецензий, одну из которых Олег Евгеньевич поначалу принял за памфлет.

Обещанный к осени шедевр под интригующим названием «Ангел в форточке» повествовал о загнанных в спецприют дворянских сиротках, коих ждановско-бериевские опричники сперва заставляли красть у ленинградцев предметы искусства, а потом перебили. Под видом ликвидации застигнутой на месте преступления банды грабителей. Уцелел лишь один, вспомнивший слышанную в колыбели молитву и на глазах потрясенных энкавэдэшников исчезнувший в столбе света, что ворвался сквозь форточку во тьму залитой кровью квартиры бывших князей Маратовых. Куда девалось бесценное колье, что сжимал в руке спасенный, рецензент не сообщил, но обнадежил, что Петраго-Соловаго задумал тетралогию.

Подошли коты, заявили протест: они желали спать, а бодрствующий хозяин им мешал. Шульцов отбыл гладильную повинность и отправился в спальню. Ему снилась школа с зелеными партами, фиолетовыми чернилами и двойкой по литературе. Олег Евгеньевич помнил, что он – доктор наук и никакой аттестат ему не нужен, однако красная запись в дневнике не исчезала, как и здоровенный плакат, на котором Петраго-Соловаго жестом вождя мирового пролетариата указывал дорогу к ресторану. Нужно было взять топор и срубить это безобразие под самый корешок. Увы, на топоре сидел криминальный авторитет в княжеском колье и плакал, потому что его бросили, а он опаздывал на поезд и не хотел становиться Анной Карениной. Сердобольный Шульцов попробовал вызвать Гену, однако тот защищал маратовское золото от ползущего к нему старика Козлодоева, который, как оказалось, и влепил Шульцову двойку, прикинувшись для этого Карамазовым.

– Профан, – фыркнул влетевший в форточку Достоевский, оказавшийся еще и академиком Спадниковым в венке из плюща. – Геродот злокозненный. Ужо будет тебе эскалоп с эстрагоном!

Плакат испугался, сбросил корифея, выгнулся наподобие паруса и стал алым, гребцы-полковники налегли на весла, Олег Евгеньевич встал у мачты, ожидая, когда запоют сирены, и понял, что вот-вот задохнется – день котами не только кончался, но и начинался.

– Уйди, – велел историк взгромоздившемуся на хозяйскую грудь рыжему Егору, – или дай телефон.

Кот предпочел уйти, Шульцов набрал полковника и как мог сдержанно объяснил, что ловить нечисть он сегодня не может по причине важной встречи и просит перенести визит к Козлодоеву, то есть, конечно же, к Карамазову на четверг.

5

При виде Петраго-Соловаго перед глазами вставала кинематографическая «Россия 1913 года» с твердыми знаками, Фаберже, конфетко-бараночками, французской булкой и немного Распутиным. Агриппа Михайлович был могуч и аристократичен от знаменитой николаевской бородки до галстука с золотой высокодуховной булавкой. Судя по визиту на территорию противника и протянутой руке, корифей был настроен на что-то вроде мира. Как и Шульцов.

Рукопожатие вышло значительным и столь исполненным перстней, что историку показалось, что он оцарапался.

– Прошу садиться, – Петраго-Соловаго распоряжался в чужом кабинете, будто в своем. – Ваш руководитель уверял, что вы хорошо знаете его погребок. Я пью «Мартель». От пристойного и выше.

– Этот коньячный дом знают многие, – поддержал разговор Шульцов, с трудом оторвав взгляд от придавившего соловагинский галстук Царь-колокола. – Я о нем прочел в «Капитальном ремонте».

Развалившийся в кресле барин ждали, когда им подадут, но Олег Евгеньевич в половые не нанимался. «Мартель» у директора, само собой, водился, у него водилось все, что дарят уважаемым мужчинам, однако первым историк достал австралийский шираз.

– Порой мне кажется, что Дионис покинул Европу: в Австралии дурных вин просто нет, а в Старом Свете случаются. – Шульцов улыбнулся как мог светски и вытащил уже коньяк. – У нас разные вкусы, будет правильно, если каждый позаботится о себе сам.

О себе Агриппа Михайлович заботиться умел просто великолепно.

– Вы удивлены моей лояльностью? – вопросил он, элегантно согревая бокал. – Я не могу долго сердиться на хорошеньких девиц, а ваша дочь, в отличие от ее подруги, прелестна. Я бы на вашем месте запретил Софье общаться со столь вульгарным созданием.

– Вы так думаете? – уточнил Шульцов, не далее как вчера созерцавший фото младшей внучки Агриппы Февронии в розово-черных лосинах и с кольцами в носу.

– Да, – подтвердил собеседник, – я имею обыкновение говорить что думаю. Конечно, руководство университета недовольно сорванной лекцией, я бы сказал, очень недовольно, но кто мешает ее повторить? Более того, я буду рад видеть на ней не только вашу дочь, но и вас. Мы могли бы поговорить о наших византийских корнях, в конце концов, борьба с ложной генетической памятью – наш прямой долг.

– С ложной? – Дионис все ж оставил Шульцова не до конца, будь иначе, историк бы подавился.

– Нам внушили, что мы азиаты, скифо-монголы, и это убеждение закрепилось на генетическом уровне, в то время как мы – наследники и преемники Афин и Спарты. Впрочем, вы ведь немец… В каком году ваши предки прибыли к нам?

– Простите?

– Этот город надо переименовать в Петрополь, – Петраго-Соловаго решил, что напиток достаточно нагрелся, и пригубил. Пить коньяк он умел, и вряд ли это была генетическая память. – В крайней случае, в Петроград, что и было сделано, когда мы решили отмежеваться от потомков вандалов.

– Я занимаюсь античностью, Первая мировая не мой профиль.

– Образованный человек должен знать мировую историю, – отрезал защитник Феодоры. – Значит, договорились. А ведь я давно собирался с вами связаться… Как с наследником Спадниковых. Мой дед в юности ухаживал за одной из теток вашего покойного патрона, я хочу выкупить их тройной портрет работы Серебряковой, а заодно пару других работ. Они написаны на даче, где мой дед тоже бывал…