Роман Злотников – Нечистая кровь. Книга 2. Корни Тьмы (страница 28)

— Любопытно, — сказал Брайс, разворачивая коня к герцогу Эгмонтеру, стоящему посреди поляны, между пнями, с факелом в поднятой руке. — Ты наверняка знаешь, почему.

— Ну, у меня есть определенные гипотезы. Отчасти мы с тобой здесь для того, чтобы их проверить. Тут явно поработала Тьма, хотя я не нашел свидетельств того, что во время той войны люди прибегали к ней в этой местности.

— Возможно, это были не люди. Тут ведь тогда и орки шастали, и тролли, и кто только не валандался, — небрежно сказал Брайс. — Но, как я понимаю, нам это только на руку.

— Да, — улыбнулся герцог. — Верно. Измиер, ты можешь нас оставить. Дальше мы сами.

Брайс спешился. Измиер молча подхватил его коня под уздцы и направился прочь от поляны. Брайс не стал провожать его взглядом и пошел вперед, к герцогу, терпеливо ожидающему у импровизированного алтаря.

Это оказался, правда, не совсем алтарь — скорее, нечто, напоминающее пентаграмму вызова. Однако и пентаграммой, в привычном понимании слова, это тоже не было: вместо пятиконечной звезды на земле оказались начерчены четыре концентрических круга, замкнутые один в другом. Вдоль каждой окружности Эгмонтер рассыпал порошки, разлил зелья, разложил артефакты, над которыми Брайс работал самолично. Он отступил на шаг, окидывая картину широким взглядом — и понял, что пентаграмма тут все же есть. Самый большой, внешний круг был заключен между пятью покосившимися пнями священных эльфийских деревьев. Место было выбрано так искусно, что окружность касалась вспученных над землей корней у всех пяти пней, при этом оставаясь идеальной с точки зрения геометрической формы. Тонкая работа.

Эгмонтер вошел в круги — пока что они еще не действовали, хотя все и было готово к зарядке, — и поставил в центре внутреннего круга большую круглую чашу. Туда они сцедят зелье омоложения, если все пойдет, как планировалось. Да, именно сцедят, и Брайс оглянулся в поисках того, из кого они будут сцеживать. Эгмонтер говорил, что достаточно будет крупной собаки или новорожденного теленка. И что-то действительно лежало в стороне у пней. Правда, слишком большое для собаки и слишком маленькое для теленка.

— Возьми жертву и положи сюда, — сказал Эгмонтер, указывая на тень.

Брайс шагнул туда, протянул руку с колеблющимся между пальцами зеленым огоньком. Наклонился ниже, не вполне веря своим глазам. Смотрел долго.

Потом выпрямился. И сказал:

— Я не стану этого делать.

— Глупости какие, — вздохнул Эгмонтер, словно совершенно не удивленный таким заявлением. — Разумеется, станешь.

— Речь шла о собаке или теленке. О животном.

— А это и есть животное. Сам посмотри.

Брайс хотел ответить резко, но потом повернулся опять к телу, распростертому на земле. Это была молодая девушка, почти ребенок. Совершенно голая, с маленькими, сжавшимися от ночного холода грудями. Она не жалась в комок, а лежала прямо и неподвижно, как бревно, и Брайс решил бы, что она мертва, если бы не знал, что кровь жертвы для ритуала должна быть теплой. Волосы девушки были коротко острижены, словно у тифозной больной или осужденной на костер. Брайс взял ее за плечо и осторожно потянул. Она повернулась к нему неожиданно легко, издав короткий сиплый звук: не то хрип, не то стон, полный не страха и даже не боли, а звериного, бездумного ужаса — так воет животное, если бросить его живьем в огонь. Брайс, держа ее одной рукой за костлявое плечо, поднял выше руку, поднося свет ей к самому лицу. Он уже все понял, но хотел убедиться.

У девушки не было глаз. И языка. Когда она открывала рот, из него вылетали звуки, в которых не было ничего человеческого.

— Зачем… глаза? — выговорил Брайс ничего не выражающим голосом, и Эгмонтер охотно пояснил:

— Деревенщины верят, что глаза — зеркало души. Если у них отнять глаза, то они думают, что у них отобрали душу, и перестают считать себя людьми. Так что она действительно животное, потому что сама себя им считает. Перестань уже распускать сопли и тащи ее сюда.

Девушка могла их слышать — Брайс видел это по ее напряженному, белому как смерть лицу; она вслушивалась судорожно, явно не понимая, словно их речь звучала для нее не по-человечески. Ее пытали, и, вероятно, она обезумела задолго до того, как все закончилось. И в самом деле — больше не человек. Не считает себя им и, воистину, им не является. Но почему все-таки девушка, а не теленок? Какой в этом смысл? Брайс тщательно изучил заклинание, оно не требовало именно человеческой жертвы.

— Объясни, — коротко сказал он, не двигаясь с места.

Эгмонтер прекрасно его понял; они понимали друг друга с полуслова.

Герцог вздохнул, явно раздосадованный проволочкой.

— Ты знаешь сам. Это вопрос не человеческого или животного, а Света и Тьмы. Тьма и Свет обретают наивысшую силу, только встречаясь друг с другом. Тьма во Тьме и Свет в Свете немногого стоят. Поэтому для действительно мощного темного ритуала всегда нужны ингредиенты, содержащие толику Света. Как, например, то, что было раньше человеческой девственницей и эльфийской иэллией.

— И то, что прежде было светлым магом, в одиночку сражавшимся с Тьмой, — сказал Брайс.

Эгмонтер широко улыбнулся.

— Это твои слова, а не мои. Но, заметь, я предпочитаю использовать твою смешанную силу как катализатор для заклинания, а не твою нечистую кровь в качестве жертвенного дара Тьме. И если ты подумаешь как следует, то поймешь, что в этом есть резон.

— Для ритуала в теле жертвы не должно остаться ни одной целой кости.

— Да, точно. Кроме черепа и позвоночника. Я начну, пожалуй. Но закончить тебе придется самостоятельно, потому что…

Брайс поднял руку. Спокойно. Эгмонтер ожидал нападения, разумеется. Он ждал этого с первой минуты, как они заключили сделку. Но сейчас это не имело никакого значения. Брайс приоткрыл пошире дверь, мысленно поглаживая свою внутреннюю Тьму, тут же рванувшуюся к нему. Ты голодна, милая, пришла пора тебя покормить…

Брайс набросил на Эгмонтера заклинание немоты — легко, словно стряхнул паутинку с куста.

Эгмонтер был магом больших амбиций и знаний, но малого дарования. Поэтому для плетения чар ему все еще требовались слова.

Брайс повернулся к девушке и взял ее на руки. Она выгнулась, словно сведенная судорогой, забилась и закричала без слов, сипя распахнутым безъязыким ртом. Ее стриженая голова моталась из стороны в сторону, билась Брайсу в плечо, пустые выжженные глазницы слепо таращились в ночной мрак.

— Тише, милая, — сказал Брайс. — Все хорошо, теперь все будет хорошо. Больше тебя никто не тронет.

Она продолжала биться, как пойманная рыба, и ему пришлось стиснуть ее голые ребра и бедра крепче, до синяков. Эгмонтер пытался бросать в него арканы, но Брайс легко возвел вокруг себя защиту и мог вовсе не обращать на него внимания. Он отошел от алтаря с концентрическими кругами, подальше, к самому краю поляны, где сохранилось немного сухой травы. Снял с плеч плащ и подстелил на землю, а потом положил на него несчастное существо, для которого уже почти ничего нельзя было сделать. Почти ничего.

— Тише, бедная. Отдохни. Поспи. Все будет хорошо. Я обещаю.

Он шептал, и Тьма шептала у него внутри — те же самые слова, так же нежно, так же лживо. Брайс сплел сонные чары, и девушка наконец затихла, обмякла, перестав метаться по земле. Брайс поднял ее иссохшую руку с содранными ногтями, тронул губами искусанную ладонь.

— Все хорошо. Спи.

Она уснула. Брайс сидел, держа ее руку у своего лица, глядя в ее пустые глазницы и приоткрывшийся во сне рот. Погладил по жестким коротким волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить. Он не знал, ни кто она, ни откуда, не мог вернуть ее родным или предать земле на ее родине. Но что-то сделать он все же мог.

Спи, милая. Просто спи.

Сердце в груди, еще минуту назад бившееся, как испуганная птица, замедлило бег. Оно билось все реже, реже. Потом перестало.

Брайс опустил руку девушки на ее грудь и накинул ей на лицо край своего плаща.

Потом повернулся к Эгмонтеру и снял с него чары немоты.

— Ты мне солгал, Эгмонтер.

— Конечно, — прохрипел тот, выплевывая слова из сжавшейся глотки. — А ты думал что? И впрямь будем трудиться на благо темного дела вместе? Ты, жалкая беспородная тварь, дикий щенок из ваших засранных гор, правда рассчитывал стать мне ровней?

Что-то было не так. Брайс нахмурился. Он не сомневался в своих силах, магия герцога уже не могла подавить его собственную, так что же… о чем он…

Эгмонтер шагнул назад. Потом еще и еще, Брайс попытался шагнуть за ним — и не смог сдвинуться с места. Он резко мотнул головой, пытаясь понять, что происходит, что держит его на месте — не магия Эгмонтера, это точно, так что же…

Пентаграмма. Пять пней, стоящих в виде пятиконечной звезды. Но не те пни, между которыми были нарисованы магические круги — для отвода глаз, понял Брайс в нарастающем страхе, это было сделано лишь для отвода глаз. Как и заклинания и зелья, которые он создавал последние недели. И так увлекся этим, а главное, тем, что это восстанавливало его силы, что не задумался, а возможно ли это, осуществимо ли… несочетаемые ингредиенты, надерганные из разных книг заклинания… и ритуал, который не мог провести до сих пор ни один известный маг, ни светлый, ни темный.

А ты решил, что сумеешь? Никому до сих пор не удавалось, а ты один сможешь. Ты же величайший маг в Митриле и один из величайших на материке, да? Наглый, самоуверенный мальчишка. Попавшийся в ловушку собственного тщеславия точно так же, как недавно это произошло с твоим братом. О котором ты уже почти забыл.