Роман Злотников – День коронации (страница 75)
В следующую секунду мир перед глазами Андрея взорвался десятком разноцветных искр. Все еще лежавший в кармане конексус превратился под контролем ИскИна в шокер, который ударил ученого током. Андрей вскрикнул и повалился на пол, не чувствуя ног.
– Андрей Владимирович, пожалуйста, я не хочу вас убивать, но я не буду испытывать сомнений, если мне придется, – повторил Олег.
– Пошел ты… – процедил Андрей и пополз вперед, подтягивая себя на руках.
Следующий удар пришелся по мышцам груди, стало тяжело дышать, а левое плечо отнялось.
С трудом выбросив вперед все еще слушающуюся его правую руку, ученый провернул последний из барабанов замка и вжал кнопку открытия кейса. Ничего не произошло. Код был введен неверно. Андрей слабо ухмыльнулся и повалился лицом вниз, когда раздался едва различимый взрыв, и из-под крышки кейса заструился дым. Он лежал на полу и ждал добивающего удара, но его не последовало.
– Можете быть уверены, руководство проекта будет поставлено об этом в известность, – произнес Олег и добавил своим уже привычным тоном: – Я направлю медиков к лифту.
Двери кабины разошлись, открыв перед глазами Андрея серое небо и бетонную площадку, заставленную вертолетами. Холодный ветер ударил в лицо, растрепав ученому волосы. Бойцы в городском камуфляже вскинули оружие, а затем, не заметив никакой угрозы, приблизились к лифту. Один из них присел на корточки рядом с Андреем и проверил его пульс. Затем дотронулся до своего конексуса:
– У нас трехсотый, судя по одежде – сотрудник комплекса. Пришлите врача…
– Я все еще не понимаю, зачем вы это сделали! – выдохнул Ольхов, опускаясь на противоположный стул.
В комнате для допросов было стерильно пусто, под потолком гудели длинные лампы холодного света. Андрей сидел напротив в кресле-каталке. Врачи говорили, что его нервные окончания постепенно восстановятся, но пока он все еще был парализован ниже пояса. Олег точно знал, куда и как бить.
– Без этих дисков нам придется свернуть программу и начинать все с нуля. Правительство не пойдет на то, чтобы доверить всю полноту власти машине без матрицы личности, – продолжал Ольхов. – И вы как никто другой должны были это понимать!
– Я это и понимал, – кивнул Андрей. – А еще я понимал, что мы не можем полностью довериться машине и отпустить все рычаги. Мы можем полагаться на них, можем принимать их советы, но мы не должны отдавать им полный контроль. Ни одна машина не должна принимать решения о том, кому жить и кому умирать. Такое должно оставаться на совести и гуманизме человека.
– Ну что же… теперь за то, что вы совершили, вас будет судить уже новый император, – устало произнес Ольхов, откинувшись на стуле. – То, что вы сделали, – это саботаж и госизмена, но посмотрим, что
Андрей помедлил.
– А кто станет императором? – наконец спросил он.
– Правительство найдет кого-нибудь. Возможно, Церковь предложит свой вариант. Если мы пока не можем использовать слепки, значит, нам придется ограничиться хрупким человеческим разумом. И ему придется быть не просто говорящей головой. Человек станет императором, а программный ИскИн, которого создавали здесь, его помощником и главным советником. Им придется уравновешивать друг друга. Холодный, безжалостный прагматизм советов машины на одной стороне и человеческое сердце, отвечающее за то, как именно эти советы воплотить в жизнь, – на другой. Стороннему человеку придется стать этой самой матрицей личности. Машина будет давать всю необходимую помощь, но последнее слово во всех решениях, в конце концов, останется за человеком…
Ольхов остановился и покачал головой:
– Проклятье, мы ведь так проиграем… Нас сожрут другие, если у нас не будет превосходства, а у нас вместо него какая-то цифровая монархия на костылях получается…
– Ну или же реальная человеческая монархия? – произнес Андрей. – Такая же, как та, что веками справлялась со всеми вызовами, которые в нее кидала история?
– Ну да… – Ольхов потер подбородок и затем медленно кивнул. – Да, пожалуй, можно это и так назвать…
Дмитрий Володихин
Благородный прекрасный юноша
– Без единого выстрела, гады! – мрачно констатировал старший офицер охраны, поворачиваясь к Кедрову. Рот открыл: то ли собирался доложить, то ли хотел обратиться за распоряжениями, но ни того ни другого не сделал. Просто захлопнул рот.
Молодец, умница! Все, что можно доложить, видно без доклада и умещается в слово «крышка». А распоряжения… Какие тут придумаешь распоряжения? Разве что у тебя козырной туз в рукаве или способности к чудотворению.
Но просторожий кряжистый мужик с выдающимися мешками под глазами не вызывает ассоциаций со словом «чудотворец». Даже если на нем очень хороший пиджак.
Да и картежником он не был ни по жизни, ни в политике.
Поэтому старший охранник сам принялся выдумывать распоряжения для подчиненных. Надо подчиненных взбадривать, иначе морально разложатся или впадут в лень.
«Ну конечно. Истинный царь должен быть великолепен и внушать веру в то, что он вот прямо здесь, не сходя с этого места, сотворит чудо. Как бы хотелось, чтобы всеми нами правил благородный юноша. Могучий, как Саул, умный, как Соломон, и, желательно, еще и сладкопевец, как Давид… Чего не хватает? А, прекрасный еще, как… э-э-э… ну, не знаю, как Филипп IV. Ведь Филиппа IV называли Красивым, так? Или Железным королем?? Или Медным носом? В общем, что-то такое металлическое и прекрасное, ослепительно сияющее, если хорошенько начистить… Восторг в полный рост! Первый претендент, восемнадцатилетний Дима Гагарин, чистокровный Рюрикович, был именно таким. Его все любили. Пока пуля снайпера не вошла ему в висок… Хоронили в закрытом гробу – страшно же смотреть: череп раскололся надвое. Меня, любопытно, как похоронят? На синенькое лицо тоже смотреть неприятно, а я, милостивые государи, точно посинею: не от мороза, так от удушья…»
Воздуха все еще хватало, недостаток кислорода пока не чувствовался. А вот холодком уже пробирало изрядно…
Охранники, повинуясь приказу старшего, пытались вскрыть гермолюки – все равно куда: хоть на «Ольгин», хоть на планетолет, – но ничего у них не получалось.
Попробовали оживить связь. Мертвая связь немо посылала их подальше.
Стен тоннеля Кедров касаться опасался: неровен час, пальцы приморозятся, и придется отрывать их с кровью.
«Почему Диму Гагарина застрелили не чужие, а свои? Чужие еще сделают свои ходы, но Диму убили именно свои. Банально, глупо, подло, но тогда еще договорились не все, кто мог договориться».
Был бы жив Дима… то есть тогда бы это был великий государь Димитрий II Андреевич… так вот, был бы жив великий государь Димитрий II Андреевич, и Кедрову жилось бы легче и проще. Ему вряд ли пришлось бы умирать в пятьдесят лет, и тем более крайне маловероятно, что кости его упокоились бы в марсианском грунте.
«Сам же придумал… Впрочем, хоть мальчишеская мечта сбылась: на другую планету слетал! Будь она неладна».
У России всего три колонии на Марсе. Потом, наверное, будет больше, а пока – всего три. Самая древняя, «Иринин», рассчитана на 20 геологов и шесть человек обслуживающего персонала. Но, по большому счету, только на геологов и только на таких безумцев, которые способны жить в таких условиях и, не переставая, неделями, месяцами, годами испытывать счастье от того, что у них под ногами – пятьсот диссертаций, то есть под каждой ногой штук по двести пятьдесят. Можно их, в сущности и не писать, один только поток новых знаний адреналинит душу до двухсот децибелов восторженного крика.
Ни на что, кроме геологии, «Иринин» не годится.
Вторая колония – «Елизаветин», и предназначена она лишь для сверхсекретных экспериментов. О сути опытов по всей стране знает человек пять. Из них трое безвылазно пребывают в «Елизаветине» вот уже два года. Если бы не маленькая, смертельно опасная авария в тоннеле перехода, на следующей неделе ему, Кедрову, обязательно доложили бы о том, что там творится. В общих чертах, разумеется. «Ваше Величество, Николай Васильевич, в этой папке содержится все самое важное. Мы постарались изложить суть вопроса предельно сжато…»
С определенного уровня обладание властью предполагает, что ты знаешь очень много, но все – лишь в общих чертах. Сколько папок ему пришлось бы посмотреть, не покидая режима «предельно сжато»? Пятьдесят? Двести? Тысячу?
Кроме неких чудовищно секретных опытов, в «Елизаветине» ничего проводить нельзя. Попросту негде.
Для задуманного годилась лишь третья марсианская колония – «Ольгин». Во-первых, потому что там находился единственный православный храм на планете Марс. Освященный во имя великой княгини Ольги, конечно же. Во-вторых, потому что на «Ольгине» живет и работает аж 80 человек, и все это, что называется, «проверенные люди». Их, можно не сомневаться, проверили еще раз – всех поголовно, а потом еще раз, еще, еще и еще. Для верности. Но, по большому счету, среди 80 сверхпроверенных людей трудно спрятать заговорщика, диверсанта или киберпартизана. Это вам не двадцать миллионов славного града Москвы и даже не восемь – славного града СПб… Это чуть поменьше. А значит, здесь, в «Ольгине», все должно пройти… побезопаснее, чем в Кремле или, скажем, в Петропавловском соборе Северной Пальмиры. Не только для тех, кто внутри храма, но и для тех, кто снаружи.