Роман Злотников – Богатыри не мы. Устареллы (страница 56)

– Как стоишь, как морду держишь? – хриплым ефрейторским басом рявкнул он и издевательски захохотал. Слова козлодоя вывели Гвиневра из оцепенения, маг-разбойник, поняв, что вышедший из леса незнакомец крайне подозрителен, немедленно начертал трясущимися руками пентаграмму, живо напоминающую морскую звезду, угодившую в бочку со спиртным. Покончив с чертежом, Гвиневр изобразил магический жест, которому в ряде дурно воспитанных миров отчего-то придают неприличный смысл, и произнес что-то непонятное, причем эхо трижды повторило последнее слово, прозвучавшее то ли как «АББА», то ли как «АГГА». И то и другое не имело никакого смысла, но когда это волшебные слова имели смысл?

Пентаграмма полыхнула грязно-зеленым, световая волна цвета шлейфа прогулочного платья принцессы Перпетуи после прогулки по пресеченной местности прокатилась через всю поляну, накрыла подозрительного незнакомца и с чавканьем угасла, а Мертвая Голова, как и положено, рухнул наземь, пораженный отдачей от произнесенного заклятья. Лишенный законного насеста козлодой разобиженно запорхал над поляной, выкрикивая слова, Перпетуе опять-таки непонятные и, по-видимому, иномировые.

Таинственный незнакомец присвистнул еще раз и отбросил капюшон, в свете луны блеснули золотистые волосы. Так и есть! Блондин с большой дороги! В другое время подобное открытие принцессу бы не обрадовало, но на сей раз дурно воспитанный незнакомец, пусть и невольно, принес ощутимую пользу. Лежащего без чувств Гвиневра вполне можно считать поверженным, следовательно, он больше не обязан лишать невинности августейшую пленницу и жестоко убивать ее подруг.

Глаза принцессы сами собой повернулись в сторону верных защитниц, но оных на месте не оказалось. Равно как четырех пажей, тридцати шести здоровых разбойников и четырех покалеченных коварным моргенштерном. Вместо них на поляне сидело множество жаб, лягушек, чесночниц и квакш самого разного цвета (от банального буро-зеленого до ярко-оранжевого и фиолетового в крапинку) и размера (от воробьиного яйца до винного бочонка). Меж возникших среди незабудок амфибий особенно выделялись четыре, плоские и мордатые. Они не были идентифицированы прилежно изучавшей зоологию принцессой как пипы суринамские только по причине отсутствия в Земноводье этого самого Суринама. Перпетуя, как и положено настоящей пурийской принцессе, при виде такого количества бесхвостых гадов немедленно потеряла сознание.

Первое, что она увидела, придя в себя, – это военно-морские глаза подозрительного блондина, а также все остальные части его лица. Затем Перпетуя с ужасом обнаружила, что лежит на личном штандарте Гвиневра Мертвой Головы и платье на ней расшнуровано!

– Выпейте, моя леди. – Подозрительный блондин сунул в рот принцессе горлышко фляги, Перпетуя, будучи девой воспитанной, честно проглотила предложенное питье, оказавшееся удивительно мерзким. На глаза навернулись слезы, а в горле и груди отчего-то стало горячо.

– Да, моя леди, это вам не парное молоко, – заметил незнакомец, убирая флягу, – а настоящая галльская чача. Я бы даже рискнул назвать ее коньяком, будь в нашей Галлии провинция с таким именем. Что ж, можете считать себя спасенной. Садитесь, а я приготовлю ужин.

Теперь принцесса могла бы поклясться, что подозрительный блондин явился из Нижней Моралии, потому что только нижнеморалиец способен спасти деву столь вульгарным образом. Тем не менее она сочла уместным поблагодарить негодяя по всем правилам.

– Пустое, – подозрительный тип махнул рукой, – все вышло совершенно случайно. Я никого не трогал, ехал по дороге, и тут под копыта моей лошади бросилась какая-то полураздетая дура с визгом, что за ней гонятся разбойники. Я подумал, что это могли быть те, зеленые и клыкастые, у которых ко мне есть какие-то претензии, и это таки оказались они! Ну, доложу вам, они и бегают. Так я и не понял, что им от меня надо. Я вернулся за лошадью и нарвался на ваших подруг, которые сидели у кареты и рыдали, а потом прицепились ко мне, чтобы я пришел к вам на помощь. Честное слово, легче было вас спасти, чем от них отделаться.

Негодяй вытащил нечто острое и длинное и принялся ловко насаживать на него куриные ноги, чем вызвал неудовольствие пронзающей пространство и время птицы.

– Куррры вррредно. Жарррить Вррредно! Сырроедение! Вегетарррьянство, – вопил ушастый козлодой, кружа над костром. – Тррезвость – норрма жизни! Ррррррис! Моррррррковь!!! Ррррепа! Харрррре Крррррришна!

Кусок куриной ноги, пущенный умелой рукой, угодил птице в пузо. Полетели перья и пух. Моргенштерн на дубовом суку одобрительно качнулся и заговорщицки сверкнул. Адепт здорового образа жизни камнем рухнул вниз, но Перпетуя даже не успела возмутиться жестокому обращению с животным, как падающий козлодой подхватил мясо и, тяжело взмахивая крыльями, направился к дубу, где и занялся ужином, позабыв и о трезвости, и о вегетарьянстве.

– Вот и славно, – заметил блондин, продолжая манипуляции с будущим ужином. Перпетуя невольно улыбнулась в ответ, и тут раздался горестный квак. Стыд и боль пронзили сердце принцессы. Она здесь в расшнурованном платье беседует с подозрительным блондином, в то время как на ее подруг, пажей и лесных братьев обрушилось страшное несчастье!

– Милорд! – воскликнула дева. – Не знаете ли вы, что за беда постигла мою свиту?

– Беда? – переспросил нижнеморалиец, прилаживая мясо над прогоревшими угольями, – а что с ними такое?

– Они, – голос принцессы дрогнул, – они превратились в бесхвостых гадов, именуемых также амфибиями.

Квак повторился. Он был очень-очень горестным и мелодичным. Принцессе почудилось, что к плачу бесхвостых гадов присоединились скрипки и даже рояль, хотя откуда было взяться роялю в кустах на краю уединенной лесной поляны?

Блондин покачал головой и повернул вертел.

– Я мало понимаю в магии, моя леди, но даже я вижу, что какой-то дурак пустил в ход заклинание из арсенала Великой Жабы.

– Великой Жабы, – не поняла принцесса, – кто это?

– Неужели не знаете? – удивился подозрительный незнакомец. – Ах да, конечно, в Пурии, Верхней Моралии и других странах победившего Добра о некоторых вещах предпочитают умалчивать. Да будет вам известно, моя кисонька…

– Я не ваша, – встрепенулась принцесса, – и никогда ей не буду. Пурийская принцесса отдаст свою девственность только…

Перпетуя осеклась, так как налицо был ужаснейший юридический казус. С одной стороны, она обязана стать женой верхнеморалийского принца, о чем существует договор между ее августейшими родителями и матушкой жениха вдовствующей королевой Викторией-Валерией-Варфоломеей, с другой – пурийская принцесса обязана выйти замуж за своего спасителя, а спаситель вот он, сидит, жарит мясо и нагло сияет глазами цвета морской войны.

– Увы, Ваше Высочество, – бытность или не бытность кисонькой от вашего желания не зависит. Вы – несомненная кисонька, и вам с этим придется жить. Напомните, чтоб я минут через десять перевернул… Так вот, принцесса. Существует Мировая, она же Великая Жаба, коей подчиняются сотни и тысячи малых жаб. Ее цель – передушить все человечество, а также гоблинство, гномство, эльфийство, мажество и тролльство. Зачем это ей нужно, ума не приложу, но она очень хочет.

– Великая Жаба? – Перпетуя растерялась. Принцесса росла в глубочайшей уверенности, что главным мировым злодеем является обитающий в Физиогноморде Черный Властелин, чей Недреманный Нос неусыпно принюхивается к тому, чем пахнет в странах победившего Добра.

– Этот болван? – подозрительный блондин пожал плечами. – Толку-то от него. Только и умеет, что чихать на всех. А вот Мировая Жаба, если верить Сивому Мерлину, везде и нигде, и победить ее невозможно.

Воображение принцессы немедленно нарисовало Великую Жабу – огромную, бородавчатую и пупырчатую. Жаба сидела на вершине самой высокой горы, свирепо вращала лишенными бровей и ресниц глазами, захватывала огромным языком, похожим на сотканный из тьмы и огня хлыст, звезды, луны и солнца и отправляла оные светила в пасть, дабы Земноводье навеки кануло во Тьму. Перпетуе стало так страшно, что она невольно придвинулась к подозрительному незнакомцу. Тот чему-то усмехнулся, перевернул мясо и вытер руки о штандарт все еще лежащего без чувств разбойника. Запах жарящихся куриных ног был столь упоителен, что принцесса позабыла и о жабопревращенных подругах, и о страшном чудовище, существование коего от нее скрывали.

Только воспитание мешало принцессе спросить, когда можно приступать к трапезе. Блондин же, позабыв и о мясе и о собеседнице, напряженно всматривался в кусты на краю поляны, но не в те, откуда по-прежнему доносились сладостные звуки рояля, а в прямо им противоположные.

– О! – Военно-морские глаза сузились. – Это еще что такое?

– Дурррак, – предположил вновь круживший над поляной козлодой ушастый и уточнил: – Крррруглый.

– Весьма вероятно, – протянул предположительный нижнеморалиец, разглядывая выползшее на свет существо.

Выползший был ростом с сидящую собаку крупной породы и при этом совершенно неприличен. То есть до такой степени, что его сочли бы неприличным даже в Нижней Моралии. Дело в том, что на незнакомце не было ни верхней одежды, ни белья белого достойного, ни хотя бы черного непристойного, а лишь собственные темные волосики, в некоторых местах довольно густо, а в некоторых – негусто покрывающие тельце неприличного мужчины.