Роман Ясюкевич – Я не помню, как провел лето (страница 27)

Реакции не было. Почти. Когда мятый шлем, кувыркаясь и блистая на солнце, по высокой дуге улетел в сторону от драконьей скалы, мы еще надеялись. Когда он вонзился в пухляк, красиво взметнув целую волну снега, мы затаили дыхание. Когда поверхность "бассейна" ответно вспухла горбами в десятках мест, мы начали радостно и победно улыбаться. Увы, на этом все закончилось: и перемещение снежных змей к "нарушителю", и наши победные улыбки, и наши надежды. Впрочем, предаваться унынию мы убежали в пещеру, лишней секунды не маяча на пандусе.

— Что делать будем? — спросил Марс, — Пытаться прорваться на скорости?

— Ты видел, сколько бугров возникло на снегу?

— Много, — вздохнул Марс.

— А сколько, если брать прямую от пещеры до края? До поперечной стенки, то есть.

— Меньше, но тоже хватает. Эх, если бы змеи отреагировали так, как надо!

— Они, похоже, как лягушки, только на движение агрятся.

— Попробовать щит им закинуть? — предложил Марс, — Он поедет вниз по склону — вот вам и движение.

— Змей слишком много, а щит не умеет уворачиваться. Моментом остановят. И переключатся на нас. Хочешь рискнуть?

— Ну, шансов всяко больше, чем лезть на козырек.

— Их надо на живца отвлекать, — задумчиво произнес я, — Слушай, Марс, у тебя в инструментальных закромах нет пилы по буйволиной коже или, на худой конец, по металлу?

— Погоди! А если им термошашку зашвырнуть? Выкрутить на максимум и зашвырнуть? Тепло-то они тоже, наверное, не любят.

— Хм, можно попробовать. Сколько у нас термошашек? Десяток будет?

— Три всего… эх! Знал бы!..

— Не. Сомневаюсь. Плюнет змейка на шашку своей криогенной слюной — и все.

— Проверим? — неуверенно предложил Марс, — Одна почти сдохла уже. Вот ее и того…

— Давай, — неохотно согласился я, — Только скажи, у тебя пилка по металлу есть?

— Есть, конечно! Пошли, посмотрим, как этим гадам ползучим наш подарок понравится.

Не понравился. Впрочем, это и так было понятно. Поразило другое. Едва раскаленная чуть не добела термошашка канула в белейший снег, грянул взрыв. Столб снежной пыли метров пяти высотой, какие-то синеватые льдистые ошметки во все стороны.

— Это что было? — не сразу подобрал отвисшую челюсть Марс.

— Я, кажется, понял. Это был взрыв.

— То, что это был взрыв, и я понял. С какого гырха он был? Там же взрываться нечему. В теромошашке.

— Ты о змейках забыл.

— И что?

— Скажи мне, Вакула-кузнец, что случится, если в расплавленный металл засунуть кусок льда?.. Вот и тут то же самое, только наоборот. Наверное, какая-то змея нашу термошашку проглотила сдуру. Ну, и рвануло болезную.

— Твое "наоборот" чисто физически невозможно.

— Это с обычными тварями невозможно, а с магическими — очень даже. Сам видел.

— Видел, — согласился Марс кисло, — Только бесполезно все. Мы так термошашек не напасемся.

— Зато мы теперь знаем способ, как уничтожать снежных змей.

— Дороговат способ-то, — сварливо заметил прижимистый Марс.

— Что ж, план "Д" не сработал, переходим сразу к плану "Я", — подытожил я.

— Это к какому такому плану "Я"?

— К плану "я знаю как надо, выслушайте уже меня"!

— Звучит не очень.

— План не должен звучать, план должен выполняться. Доставай свою пилу, хватит бездельничать!

— Кто бездельничает?! Это я бездельничаю?! — Марс задохнулся от возмущения. Никакой тоски и неуверенности в глазах — сплошной огонь и жажда крови. То, что надо — действуем.

17

— Готов? — спросил Марс.

Я молча кивнул, тогда Марс рывком взвалил меня на плечо и побежал.

Ну, а пока он бежит…

Это вранье, будто бы молодые сплошь и рядом мнят себя бессмертными. Даже к самым благополучным разумным внезапное осознание собственной смертности приходит еще в детском саду или в начальных классах средней школы. Просто до поры смерть воспринимается чем-то, пусть и неизбежно-обязательным, но отдельным от жизни. Чем-то, что пока не встраивается в цепочки причин и следствий. Еще родители и прочие взрослые путают: "Не ешьте эти ягоды — умрете!" Или: "Мой руки, иначе заболеешь и умрешь!" Эти непрестанные пугалки срабатывают неправильно, исподволь внушая, как легко избежать смерти. Всего то и надо, что мыть руки и не есть тех ягод. И чего человечество столько заморачивалось в поисках философского камня?

Вот и сейчас я как-то где-то понимал, что могу умереть, провоцируя змей на нападение, отвлекая их на себя, но сильнее страха смерти меня бил предстартовый мандраж. Адреналиновая трясучка от предвкушения рискового дела. Но даже она отступила перед тряской физической. От лорики мускулаты я ведь избавился, чтобы не было "штрафа к ловкости"… Ага, я-то избавился, а Марс — нет. А наплечники у доспехов всегда делают с ребрами жесткости, которые теперь очень болезненно впивались в мои родные ребра. На каждом гырховом шаге. Или бег — это невысокие прыжки? Тогда — на каждом гырховом прыжке.

Когда Марс со мной на могучем плече доскакал до края пандуса, никакого предстартового мандража и страха близкой и неминуемой у меня уже не осталось — вытрясло дорогой.

Зачем было вообще мудрить с переноской моей туши? Ну, пара миллисекунд еще есть…

Прошлой зимой на Мамае мне довелось несколько раз скатиться на сноусерфе, который от обычной доски отличается тем, что на нем нет креплений. Есть только специальный коврик, чтобы ботинки не скользили. Обычные ботинки — не обязательно пластиковые боты с жестко зафиксированным голеностопом. Покатушки на сноусерфе — это своего рода медитация. Скорости нет, прыгнуть с кикера можно, но только один раз, даже грэб (захват доски в полете) не поможет — все равно приземлишься отдельно от борда. Про олли и нолли (прыжки-подпрыгивания на ровном снеге с отталкиванием носом или хвостом борда), как и про карвинг (резаные повороты практически на канте) и речи нет. Только плавное скольжение на полной доске с плавными поворотами — почти вальсирование. Зато какие волны снега поднимаются, когда поворачиваешь на всей плоскости! Еще из огромных плюсов сноусерфа — начинаешь по другому чувствовать. Что чувствовать? Да все! Борд, снег, свои ноги, руки и "теловище", причем, что важно, чувствовать как единую систему. Ты не преодолеваешь трассу, жадно хапая адреналин полными горстями, а словно размазываешься по склону… э-э… растворяешься в солнце и снеге? Как-то так, не мастер я описывать. Это вам к другим надо, хоть к тому же Дровосеку.

Я все это к чему? После долгих и бурных споров из цетратуса мы соорудили некий гибрид снурфа, сноусерфа и сноуборда. От одного взяли веревку на носу, от другого — отсутствие кантов, от третьего — наличие крепления. Для последнего пришлось опять потревожить мертвецов. Их сандалии на толстой плоской подошве, со сложной системой шнуровки и жесткими задниками подошли как нельзя лучше. А очень кстати завалявшиеся в моем рюкзаке саморезы отлично соединили доработанные сандалеты и обрезанный цетратус. Если особо не нагружать — выдержат.

И все время, пока мы резали, сверлили, прикручивали, споры не стихали. Но не о конструкции, а о необходимости ее применения. Марс уверял, что мы прекрасно проскочим по прямой, я же продолжал считать, что змей надо оттянуть в сторону от "санной трассы", и на доске это можно сделать. Надо будет только вертеть головой почаще, чтобы успеть уклониться от "мыльного пузыря" с криотуманом и постараться, чтобы "отплевалось" как можно больше змей. Тогда за время "отката перка" Марс сможет проскочить. С гарантией.

Разумеется, ни к консенсусу, ни к компромиссу мы не пришли — не подрались, и то успех, но на своем решении я настоял.

Очередной "внезапно всплывшей" проблемой стали спуск с пандуса на снег и начало движения. Марсу со щитом проще: разбежался и прыгнул. Но не ласточкой, а словно решил самим собой поиграть в "блинчики". А мне как быть? Спрыгивать с места — нырну и застряну. Спускаться без доски — заплюют, пока буду разбираться с креплениями.

— Элементарно, Алекс, — заявил Марс, — Обуваешься в пещере, потом я хватаю тебя на плечо и бегом тащу наружу. На снег спускаю веревкой — там всего полтора моих роста. Еще и покидаю железяки в разные стороны, чтобы змей отвлечь… Ты точно сможешь уклоняться?

Вот тогда я молча кивнул в первый раз, так как меня вдруг начал потряхивать предстартовый мандраж, и я боялся, что не справлюсь с голосом.

18

Наверное, на третьи-четвертые-пятые подобные покатушки я бы смог запомнить все от и до. Каждое мгновение, каждый свой маневр. Проверять, однако, не хочется. Пусть этот спуск останется единственным и неповторимым. А что запомнился он фрагментами (иногда стоп-кадрами, иногда коротким видео), так я не в обиде.

Сначала на снег полетели парочка шлемов и щит… Нет, сначала Марс добежал до края пандуса и скинул с плеча меня, и я едва не навернулся, не сразу поймав равновесие на доске. А вот потом полетели шлемы и щит. Я еще невольно отметил, что щит заскользил по снегу как-то очень резво, но отвлекаться было некогда.

Вот я вишу над снегом, и пропущенная под мышками веревка больно врезается в эти самые подмышки.

Вот я левой рукой за шкертик задираю нос доски и отталкиваюсь от скалы, начиная спуск. Борд едет слишком легко, словно не по снегу, а по воде. Нет, не совсем, как по воде, но и для снега сопротивление маловато. Запоминаю. Это важно.

Достаточно удалился от скалы, теперь плавный поворот и движемся обратно. Скорость что-то между обычным спуском и серфом. Крепления держат, нос не зарывается. Вижу движение под снегом со всех сторон. Со всех — неинтересно. Главное, чтобы со склона ниже скалы змеи уползли… Шар! Нет! Шары!