Роман Выборнов – Почему я никого не ем? (страница 3)

– Это звучит как антиреклама моего обеда.

– Именно. Но лучше знать правду до, чем после.

– Многие думают, что это что-то из девяностых, – продолжал Роман. – Типа, если ты не ешь в сомнительных забегаловках, то и бояться нечего.

– Ну да… – Елена чуть наклонила голову. – Я, например, уверена, что ем «нормальное мясо».

– А вот это, как ни странно, самый опасный тип уверенности, – с улыбкой сказал он. – Даже если мясо с фермы, красиво упаковано, с сертификатом – это не значит, что в нем нет нежелательных пассажиров.

– Ты про паразитов?

– Да. Причем не только глистов, которых все боятся. Есть куча других: ленточные, плоские, микроскопические. Некоторые из них могут жить в организме годами.

– Подожди, а разве хорошая термообработка не убивает все?

– Не все. Особенно если внутри мясо недоготовлено. Некоторые цисты – такие мини-капсулы – выдерживают до 70-80 градусов. Ну а если говорить о суши или даже обычной рыбе…

– Понятно, – перебила она. – Лучше не продолжай, у меня все еще завтрак внутри.

Они оба рассмеялись.

– Самое интересное, – продолжил Роман, – что многие хронические симптомы – усталость, высыпания, туман в голове, скачки настроения – на самом деле связаны с паразитарной нагрузкой.

– То есть человек может даже не подозревать?

– Именно. Мы привыкли думать: это стресс, это возраст, это экология. А иногда – это просто «кто-то живет не по адресу».

Елена покачала головой: – Хорошо, ты убедил. Отказ от мяса – это уже не просто философия. Это как минимум – страховка.

– И это только паразиты? – Елена сделала глоток чая. – То есть, мясо не просто может нести вред… оно буквально может стать триггером болезни?

– Именно, – Роман кивнул. – А теперь представь, что помимо потенциальных «гостей», мясо – особенно красное и переработанное – официально признано канцерогеном.

– Прямо так, официально?

– Да. Всемирная организация здравоохранения – ты же любишь факты, – в 2015 году включила колбасы, сосиски, ветчину и бекон в список продуктов, вызывающих рак. Там же – табак и асбест, кстати.

– В одном списке с сигаретами? – Елена приподняла брови. – Звучит уже как серьезный аргумент.

– И это не «возможно», а доказанная связь. Особенно с раком прямой и толстой кишки.

– И все-таки все продолжают есть…

– Потому что вкус, привычка, традиции. А еще – реклама. Образ сочного стейка на гриле побеждает сухую статистику.

– Да уж. У нас же все, что с дымком – сразу считается мужским, вкусным и праздником.

Они оба усмехнулись, и Роман добавил:

– Но под этим «праздником» часто скрывается воспаление. Ты же знаешь: постоянная усталость, отеки, проблемы с кожей, перепады настроения. Все это – последствия низкоуровневого, но хронического воспаления. А оно – как дым, который вроде бы не видно, но он наполняет все.

– Тело горит изнутри, а мы не замечаем, – задумчиво произнесла Елена.

– А если мясо фермерское? Натуральное, «без всего»? – попыталась возразить Елена. – Есть же такие, кто выращивает животных с любовью.

– Есть, – согласился Роман. – Но это скорее исключение, чем правило. И даже в таком мясе – если оно поступает в магазин или ресторан – мы не можем быть уверены в чистоте.

– Почему?

– Потому что гормоны и антибиотики – это стандарт в промышленном животноводстве. Животных подгоняют к росту. Быстрее, больше, дешевле.

– А гормоны остаются в мясе?

– Конечно. Они накапливаются в тканях, особенно в жировых. А потом – попадают в наш организм. А теперь представь: ты ешь мясо, насыщенное кортизолом, адреналином, гормонами роста, антибиотиками. Это не просто еда. Это химический коктейль.

– М-м… – Елена потерла виски. – А ведь раньше я просто думала: «мясо – это белок».

– И это был бы идеальный вариант. Но, к сожалению, реальность сильно сложнее. Еще есть один момент, о котором редко говорят: эмоции животного.

– В смысле?..

– Животное чувствует страх. Оно знает, когда его ведут на убой. Выбрасываются гормоны стресса, происходит спазм мышц, биохимия меняется. И все это мы потом едим.

– Подожди, ты хочешь сказать, что мы… потребляем страх?

– Именно так, – Роман посмотрел ей в глаза. – Еда – это не только белки, жиры и углеводы. Это энергия, информация, состояние.

– А теперь добавь к этому экологию, – продолжил Роман уже спокойнее. – Чтобы вырастить один килограмм мяса, нужно до 15 тысяч литров воды. Представь: бассейн. А на выходе – один килограмм еды.

– А если растительная пища?

– Намного меньше ресурсов. В десятки раз. Плюс – нет выбросов метана, нет вырубки лесов под пастбища, нет загрязнения рек отходами от ферм.

Он сделал паузу и добавил:

– И самое страшное – что от всего этого страдают коровы. Матушки. Живые, чувствующие существа, которых во многих культурах считали святыми.

– А теперь они просто… источник белка, – тихо сказала Елена.

– Да. Их лишили достоинства. Сделали объектом производства. А ведь это существа, способные чувствовать, помнить, смотреть в глаза.

Елена кивнула, в ее лице появилось что-то новое – не просто понимание, а глубокое внутреннее уважение к жизни.

– Ну ладно, – выдохнула Елена. – С говядиной ты меня точно добил. А как насчет курицы? Всегда думала, что она самая нейтральная.

– Вот и беда в этом, – Роман вздохнул. – Что именно из-за этого образа «легкого и диетического продукта» курица стала самой массовой жертвой пищевой индустрии.

– В смысле?

– Каждые шесть недель миллионы цыплят проходят полный цикл: от яйца до упаковки. Их выводят, кормят ускоренно, накачивают антибиотиками, гормонами роста, и через полтора месяца – забой.

– Всего шесть недель?

– Да. Они растут настолько быстро, что у многих ломаются кости под весом тела. Это не жизнь, это производственная линия.

Он сделал паузу и продолжил:

– И если бы ты увидела, в каких условиях их содержат…

– Расскажи, – Елена сжалась, будто уже предчувствовала ответ.

– Это огромные ангары, без окон, света и свежего воздуха. Тысячи птиц, в буквальном смысле, друг на друге. Постоянный шум, искусственное освещение по часам, чтобы они быстрее ели и росли.

– Это звучит как фабрика страдания…

– Именно. И когда одна птица умирает – ее не всегда сразу убирают. Остальные продолжают жить рядом с трупом. Там не жизнь – выживание. И когда мы едим курицу, мы в том числе принимаем на себя весь этот страх, ужас и панику, в которых она провела свою короткую жизнь.

– Это жутко…

– Знаешь, я когда-то сам ел курицу и думал, что делаю «правильный выбор». Типа – не красное мясо, не жирное, полезное. А потом начал смотреть, как это работает. И перестал. Потому что просто не смог продолжать, зная все это.

Елена опустила глаза.

– А ведь я иногда говорю: «я почти не ем мясо, только курицу». И как будто этим все оправдываю.

– Я тоже так делал. Это нормально. У нас у всех есть путь. Вопрос в том, куда он ведет – и зачем мы его выбираем.

– А ведь правда, – тихо сказала Елена. – Мы же с детства едим мясо. Даже не обсуждается.