Роман Всеволодов – Счастливый Петербург. Точные адреса прекрасных мгновений (страница 6)
Правда, Набоков вспомнил и о том, как учителей раздражало, что он «приезжает в школу и уезжает из нее в автомобиле, тогда как другие мальчики, достойные маленькие демократы, пользуются трамваем или извозчиком. Один из учителей внушал мне как-то, что я, на худой конец, мог бы оставлять автомобиль в двух-трех кварталах от школы, избавив моих школьных товарищей от необходимости смотреть, как шофер в ливрее ломает передо мной шапку».
Мечтам князя Тенишева, не пожалевшего денег на создание принципиально нового учебного заведения, суждено было исполниться. Училище смогло воспитать множество не просто хорошо образованных, но внутренне свободных и замечательно талантливых выпускников. Владимир Набоков и Осип Мандельштам, Виктор Жирмунский и Лидия Чуковская, Николай Станюкович и Николай Бруни… Список имен можно продолжать…
Однако в 1918 году училище было передано в ведение Народного комиссариата просвещения, а в 1921 году здесь расположился Театр юных зрителей.
«Полукруглый зал бывшего Тенишевского училища, где ТЮЗ прожил сорок лет, — писал В. Н. Дмитриевский в монографии, посвященной истории уникального театра, — был выбран Брянцевым совсем не потому, что другого помещения в ту пору не нашлось. Амфитеатр соответствовал взглядам Брянцева на общественные, художественные и педагогические задачи театра, на роль актера, режиссера и зрителя в современном сценическом искусстве. В зале разобрали партер — образовалась орхестра диаметром около пятнадцати метров и амфитеатр на пятьсот зрителей. Отсутствие рампы и неглубокая сцена ставили театр перед необходимостью строить вертикальные композиции, осваивать сцену в высоту. Так возникло сочетание античной орхестры, шекспировской елизаветинской сцены и народного площадного театра».
Подводя итоги десятилетней работы ТЮЗа, Брянцев говорил: «Мало приблизить актеров к зрителю, надо окружить их зрителями, надо изменить привычные оптические условия старого партера, надо поставить актера на игровую площадку, окруженную зрителями».
Эта принципиальная установка Брянцева на единение зрителей и актеров, на «действенность» спектакля как непременное условие, отвечающее особенностям детского восприятия, решающим образом определяла дальнейшее формирование сценического стиля нового театра.
Первым спектаклем, поставленным в ТЮЗе, была инсценировка ершовской сказки «Конек-Горбунок», имевшая огромный успех.
Но руководитель театра Брянцев считал, что советские дети могут стать внимательными зрителями и более взрослого репертуара. И вскоре на сцене ТЮЗа шли уже несколько пьес Островского, которые великий драматург писал явно не для пионеров. Но любым спектаклям на сцене ТЮЗа было свойственно игровое, почти карнавальное начало.
Так, Дон Кихот и Санчо Панса, например, разъезжали на трехколесных велосипедах, причем к рулю велосипеда идальго была приделана лошадиная голова с радостно высунутым языком. Сам он был одет в фуфайку, вместо копья держал в руках длинную кочергу, а в качестве щита — кухонный противень. На голове Дон Кихота красовался медный таз. Ребятня, разговаривавшая вовсе не по-книжному именем ТЮЗа приговаривала злую старуху (одну из героинь спектакля) к прогулке на козле. Спектакль, в котором Санчо Панса носился по зрительному залу, убегая от жены, во многом был похож на детские утренники с постоянным участием юных зрителей, непосредственной игрой-диалогом с ними.
Спектакли ТЮЗа всегда собирают полный зал и уже не могут вместить всех желающих. Но сказка, с которой начиналась история театра, вдруг ушла со сцены. Сказка как таковая практически была приравнена идеологами советской педагогики к религиозной пропаганде. Она, дескать, отучает ребят от материалистического мышления, с младых лет заставляет наивно верить в различные нелепые чудеса. Так на сцене ТЮЗа появились спектакли о жизни отважных полярников и гордых пионеров… На глазах юных зрителей они отчаянно сражались то с игрушечными богами, то с огромной бутылкой водки…
Не случайно и первой пьесой, написанной Евгением Шварцем (которого мы нынче знаем как великого сказочника), стал отнюдь не сказочный «Ундервуд».
Действие «Ундервуда» происходит не в сказочном королевстве, а в обыкновенном двухэтажном доме, где среди честных жителей обосновались мошенники. Они-то и позарились на очень дорогую печатную машинку «Ундервуд», взятую напрокат студентами. Начинается детективная история, которую разрешает не опытный сыщик, а находчивая девушка Маруся.
Шварц был уверен, что написал пьесу из современной жизни, однако в ТЮЗе ее сочли завуалированной сказкой, так напоминали герои сказочные архетипы. Театр ухватился за возможность (в обход идеологических установок) представить юному зрителю сказочное представление.
К тому времени Шварц уже был постоянным сотрудником популярных детских журналов «Чиж и Еж», хотя, родившийся в Казани, он приехал в Петроград в качестве актера вместе со своим театром.
Николай Чуковский (кстати, тоже выпускник Тенишевского училища!) свидетельствует:
«Петроград был давнишней мечтой Шварца, он стремился в него много лет. Шварц был воспитан на русской литературе, любил ее до неистовства, и весь его душевный мир был создан ею. Русская литература привела его в Петроград, потому что для него, южанина и провинциала, Петроград был городом русской литературы. Он хорошо знал его по книгам, прежде чем увидел собственными глазами, и обожал его заочно, и немного боялся, — боялся его мрачности, бессолнечности. А между тем Петроград больше всего поразил его своей солнечностью. Он мне не раз говорил об этом впоследствии. Весной 1922 года Петроград, залитый сиянием почти незаходящего солнца, был светел и прекрасен. В начале двадцатых годов он был на редкость пустынен, жителей в нем было вдвое меньше, чем перед революцией. Автобусов и троллейбусов еще не существовало, автомобилей было штук десять на весь город, извозчиков почти не осталось, так как лошадей съели в девятнадцатом году, и только редкие трамваи, дожидаться которых приходилось минут по сорок, гремели на заворотах рельс. Пустынность обнажала несравненную красоту города, превращала его как бы в величавое явление природы, и он, легкий, омываемый зорями, словно плыл куда-то между водой и небом».
Солнечный свет возвращал гармонию пошатнувшейся душе. В детстве Евгений не выносил сказок, в которых кто-нибудь погибает. Мама часто пользовалась этим, шантажируя ребенка. Например, когда он ел суп, начинала рассказывать новую увлекательную сказку, а потом вдруг обрушивала на него грозное предупреждение: «Доедай, иначе все умрут». И маленький Евгений обязательно доедал даже самый невкусный суп, отчаянно боясь, что сказочные герои погибнут.
Мальчику с такой нежной ранимой душой предстояло служение в Добровольческой армии, участие в Ледяном походе, тремор рук после тяжелой контузии при штурме Екатеринодара…
Шварц побывал и продавцом книжного магазина, и журналистом, и даже секретарем Чуковского. А затем увлекся театром. Но родившемуся в Ростове маленькому театрику не удалось покорить Петербург. Поначалу он решительно занял пустующее театральное помещение на Владимирском проспекте, но вскоре исчез (на этот раз обошлось без всяких гонений).
Чуковский иронизировал: «Приехал Шварц вместе с труппой маленького ростовского театрика, которая вдруг, неизвестно почему, из смутных тяготений к культуре, покинула родной хлебный Ростов и, захватив свои убогие раскрашенные холсты, перекочевала навсегда в чужой голодный Питер. Театрик этот возник незадолго перед тем из лучших представителей ростовской интеллигентской молодежи. В годы Гражданской войны каждый город России превратился в маленькие Афины, где решались коренные философские вопросы, без конца писались и читались стихи, создавались театры — самые „передовые“ и левые, ниспровергавшие все традиции и каноны. Театрик, где актером работал Шварц, до революции назвали бы любительским, а теперь самодеятельным, но в то время он сходил за настоящий профессиональный театр».
Впоследствии Чуковский изумлялся близкому знакомству Шварца с тем или иным экономистом, юрисконсультом или завклубом. «Это же бывший актер нашего театра», — каждый раз объяснял Шварц.
Сам он с головой ушел в литературную деятельность, близко познакомился со многими петербургскими литераторами, поначалу чуть ли не преклоняясь перед ними. Пришел он и к Маршаку со своей рукописью, гордо заявив, что уже печатался в газете «Всесоюзная кочегарка».
Маршак сравнил его впоследствии с пеной от шампанского, и слова эти произнес в качестве комплимента. Маршак помог Шварцу с первыми публикациями и даже с выходом первой детской книжки. Шварца наконец перестали воспринимать как малоизвестного актера или конферансье.
И все-таки он, обращаясь к драматургии, надеялся на какой-то реванш. Надо было оправдаться перед самим собой в собственных театральных неудачах. Пусть не актер, зато драматург!
16 июня 1928 года он прочел свою только что написанную пьесу на художественно-педагогическом совете ТЮЗа. Разгорелись жаркие споры. Пьеса вызвала целый ряд обвинений: в недостаточной глубине и современности сюжета, надуманности, вычурности речи персонажей. Сам Шварц очень бойко защищал свою пьесу, приводя в ответ критикам обоснованные аргументы и особо не церемонясь с ними.