Роман Всеволодов – Счастливый Петербург. Точные адреса прекрасных мгновений (страница 25)
В самой дальней рабочей комнате Зверлин нарисовал гениальные обложки для нескольких литературных альманахов «Северное измерение», иллюстрировал мои книги: «Мой друг Кощей… Бессмертный!», «Пираты и антипираты», проявлял талант педагога, пытаясь научить азам техники графики.
Глава 27
Петропаловская крепость — Никита Филатов
Никита Филатов — прозаик, адвокат. Автор более пятидесяти детективных романов, повестей и рассказов, многократно изданных и переизданных общим тиражом, превышающим 1,2 млн экземпляров. Основатель и президент Петербургского детективного клуба.
Родился в 1961 году в Ленинграде. Член Союза писателей Санкт-Петербурга. Лауреат премий имени Гоголя, имени А. К. Толстого.
Никита Филатов: Мне кажется, это не совсем правильно — гордиться тем, что от тебя не зависело и не зависит. Например, испытывать гордость от собственной национальности или цвета кожи — тем, что ты, по счастливой случайности, русский, еврей, украинец или даже последний из представителей какой-нибудь малой народности Крайнего Севера.
По-настоящему интеллигентному человеку наверное, вряд ли следует также гордиться и местом своего рождения, и сословным происхождением предков — во всем этом, как и во многом другом, нет и не было твоей личной заслуги. Я это понял довольно давно. Да, понял — однако, к стыду своему, продолжаю гордиться подобного рода вещами. Я горжусь тем, что один из немногих родился не где-нибудь, а в Петропавловской крепости.
Да, Петропавловская крепость, дом тринадцать, квартира три… По этому адресу еще с довоенных времен занимали две комнаты в коммуналке родители моей мамы.
Мало кто помнит, но в самом начале шестидесятых на территории Петропавловки располагался не только Монетный двор, но и великое множество самых разнообразных учреждений — начиная от типографии многотиражной военной газеты «На страже Родины» и заканчивая сугубо мирным научно-исследовательским институтом, если не ошибаюсь, коммунального машиностроения, который занимался разработкой отечественных пылесосов. А кроме этого — еще два небольших жилых дома.
Одно из первых воспоминаний детства — зима, снег, и мой дед, военный врач-фронтовик, лихо колет дрова возле каменной кладки Трубецкого бастиона. На нем серый ватник армейского образца, шнурок на шапке-ушанке развязан, и меховые полоски разлетаются над головой деда в стороны при каждом замахе топора… Так называемое «центральное отопление» у жильцов появилось, по-моему, лишь через какое-то время, а тогда приходилось кормить печь березовыми поленьями. За спиной деда, сквозь чугунные черные стрелы решетки, виден лед на Неве и немного расплывчатый силуэт Эрмитажа.
И поэтому совершенно неудивительно, что как раз с Зимним дворцом у меня связано еще одно яркое детское воспоминание. Мне, наверное, было примерно лет пять — и все эти годы наша семья прожила или в коммунальных квартирах, или в переполненном офицерском общежитии Военно-медицинской академии, где преподавал мой отец. И вот кто-то из взрослых соседей принялся мне объяснять, что вон там, на другом берегу, в этом большом и красивом доме со множеством окон, теперь лучший в стране музей — а до революции жил только царь Николай, и никого из посторонних туда не пускали…
«А зачем ему одному было столько комнат?» — удивленно спросил я тогда. Взрослые посмеялись, а мне, помнится, стало искренне жаль этого самого Николая — ну, я просто представил себе, как он ходит без родственников и друзей по пустым коридорам и очень скучает.
Кстати, о социальной справедливости и революции.
Окна комнаты, где я спал в раннем детстве, выходили не на Неву, как у обитателей Зимнего, а на внутреннюю стену Алексеевского равелина. До него было буквально рукой подать, так что однажды какие-то хулиганы залезли на стену и подрезали у нас целый пакет с пельменями, вывешенный за окно, — таким образом в те времена большинство населения, не имевшее холодильников, вынуждено было зимой хранить скоропортящиеся продукты.
Впрочем, прописка на территории Петропавловской крепости имела свои неоспоримые преимущества. Особенно во время ноябрьских праздников или в День Победы — когда был назначен салют и часть артиллерийских орудий располагалась на пляже, едва ли не прямо у нас во дворе.
Пройти на территорию крепости в день салюта разрешалось только по предъявлении специального пропуска или паспорта со штампом о прописке. Списки приглашенных гостей подавались и согласовывались жильцами заранее, и мне, помнится, было очень приятно, что милиционеры на Кронверкском мосту отдавали нам честь, проверив у моих родителей документы.
Перед самым началом салюта, когда все уже основательно располагались за столом, по квартирам и комнатам обязательно проходил некто в штатском. Видимо, он пересчитывал и осматривал всех присутствующих, чтобы лишний раз убедиться в отсутствии антисоветских элементов. Особенного неудобства это никому не доставляло — и, кажется, иногда человеку при исполнении даже наливали по случаю праздника стопочку для согрева.
А потом начинался праздничный салют. Больше всего мне запомнился тот, что устроили на пятидесятилетие Октябрьской революции. Все вокруг грохотало, тряслось и подпрыгивало, дребезжали оконные стекла, темнота за которыми вдруг сменялась пронзительной россыпью яркого света — и я, стоя на подоконнике, почти по-настоящему повелевал всем этим великолепием, отдавая перед очередным залпом команду невидимым и грозным батареям…
Это было действительно счастье.
А еще с Петропавловской крепостью у меня связано детское ощущение уюта и безопасности — запах докторской колбасы, крохотные кусочки жира в колбасе, которая тогда называлась любительской, булка с маслом и с сахаром, телевизор, перед которым устанавливалась огромная круглая линза, неторопливый голос диктора, читающего отрывок из классики…
Впрочем, в городе на Неве есть еще несколько мест, где я был по-настоящему счастлив. Например, так называемая Гражданка — район новостроек, возникший в начале семидесятых. Получив отдельную квартиру, мы с родителями переехали туда, на самый край города, за которым уже начинались поля близлежащих совхозов. Переехали, когда не было ни метро, ни телефонной станции, зато панельные пятиэтажки были самыми высокими в округе, а бескрайние расстояния между ними заполняла тяжелая липкая грязь, которая запросто всасывала в себя резиновые сапоги оступившегося пешехода. Там появился мой новый дом, моя школа, мои друзья, которые остаются со мной на всю жизнь. Там жила и училась моя одноклассница, которая затем стала моей женой и с которой я счастлив вот уже почти сорок лет… Впрочем, это уже совершенно другая история.
Глава 28
Пушкинская, 20 — Наталия Перевезенцева
Наталия Анатольевна Перевезенцева — поэт, переводчик, журналист, историк города.
Родилась в Ленинграде. Член Союза писателей Санкт-Петербурга.
О, дом на Пушкинской, 20! Многие проходят мимо, даже не подозревая, что это за дом. Биограф Александра Куприна, Н. Фонякова, красочно описала его: «В гостиницу „Пале-Рояль“ (в переводе — „Королевский дворец“) на Пушкинской улице, 20, дошли пешком. Окна огромного пятиэтажного здания с фасадом, расчлененным эркерами, отделанным рустом и лепкой, в это темное унылое утро еще горели огнями. Швейцар в ливрее распахнул дверь в просторный вестибюль с чучелом медведя и пылающим камином. Куприн и Бунин поднялись по ковровой дорожке, бежавшей вдоль лестницы с литыми чугунными перилами, украшенной лепными медальонами по стенам. Электрический свет отражался в цветных стеклах витражей с изображениями идиллических сельских сцен, а в зеркалах на площадках Куприн и Бунин видели себя во весь рост. За меблированным домом „Пале-Рояль“ давно уже утвердилась репутация „писательского подворья“ и приюта артистической богемы. Там не то что месяцами, годами жили многие литераторы и журналисты, надеясь иметь возможность работать в одиночестве и без помех. Впрочем, здесь трудно было прожить в полном покое: в узкие светлые коридоры с окнами на квадратный внутренний двор проникали голоса актеров, разучивавших роли, рулады оперных певцов, иногда по этажам разносился могучий бас Шаляпина. По лестницам сновали коридорные и многочисленные посетители, из беспрестанно отворявшихся дверей комнат доносились отрывки разговоров и ожесточенных споров. Именно в этой гостинице завязывались знакомства и утверждались дружеские и деловые связи между писателями, художниками, артистами».