Роман Всеволодов – Счастливый Петербург. Точные адреса прекрасных мгновений (страница 22)

Беглец палестин, и египтов, и прочих европ, А ныне — механик российского пара и парки. Когда б не приехал однажды на Русь эфиоп, Не ведали б мы ни поэзии, ни кочегарки. Однако к чему поминать о былом невпопад? Пусть воздух колеблет крикун площадной и острожник. Никто не затмит воронихинской ковки оград, Никто не подделает пушкинской резки треножник. Свивая в рулон золоченого времени холст, Смотри, чтобы не был подсунут обрезок поддельный, Поскольку возносится ум до заоблачных звезд, А дерево мысли стоит вдалеке от котельной. Но что там белеет во мгле за деревьями, бес? И он, охмелевший, уже на любое готовый, В мгновение ока в глухой подворотне исчез — И тает над Мойкой испанский туман трехмачтовый.

Сегодня, когда я прохожу по Казанской улице мимо воронихинской решетки, я каждый раз вглядываюсь в сумрак Мамкиного сада, за деревьями которого проступает главное здание Герценовского университета. Я ищу глазами круглое окно слева на третьем этаже, и мне кажется, готическая роза светит мне золотым счастливым светом.

Глава 22

Разъезжая, 31 — Николай Коняев

Николай Коняев — прозаик, публицист, секретарь Правления Союза писателей России. Председатель Православного общества писателей Санкт-Петербурга.

Родился в 1949 году в поселке Вознесенье Ленинградской области.

Лауреат премии имени Василия Шукшина, премии имени Андрея Платонова, премии ВЦСПС, премий журналов «Наш современник» (дважды), «Молодая гвардия» (дважды), «Север», «Студенческий меридиан», премии «Русская повесть», премии правительства Санкт-Петербурга, премии имени Валентина Пикуля, Большой литературной премии России, премии святого благоверного князя Александра Невского, Государственной премии Республики Саха (Якутия) — за весомый вклад в пропаганду и развитие духовной культуры народов республики и плодотворную творческую деятельность.

Николай Коняев сыграл в моей судьбе особую роль. Именно он (14 лет назад) спорил с другим руководителем семинара молодых писателей, в котором я участвовал, и доказывал ему, что меня стоит принять в Союз писателей по одной только рукописи, не дожидаясь ни выхода книги, ни даже публикаций.

Я тогда видел его второй раз в жизни и не мог понять, отчего незнакомый мне человек спорит из-за меня. И еще поразился тому, насколько он внимательно прочел все рукописи, поданные на конференцию.

Я видел в некоторых книжных магазинах целые полки с книгами Николая Михайловича. Мне трудно вспомнить еще кого-то из современных писателей, кто бы так много и широко издавался. Но при этом он по-прежнему — руководитель разнообразных семинаров молодых писателей, председатель всевозможных жюри. Ион все так же неравнодушно относится к текстам совершенно незнакомых ему авторов.

При том что сам он православный писатель, Коняев может проникнуть в суть любого текста, каким бы он ни был чужим и чуждым, и органично существовать в нем вместе с автором.

Не один раз я отвлекал его от работы, являясь домой к Николаю Михайловичу по тому или иному нужному мне делу, и он с неизменным радушием встречал меня. У него дома происходит и этот разговор.

Николай Коняев: Как ни странно, самое счастливое место, которое связано с моей судьбой, — это моя квартира. Оно не потому связано, что я здесь живу, это само собой. Это квартира, в которой редактировали мою повесть. Был такой альманах «Точка опоры», году в 72-м или 73-м он выходил. Вот как раз для нее в этой квартире редактировали повесть. Редактором была писательница Валентина Чудакова. Она в молодости своей ушла на фронт, ей тогда было восемнадцать лет. Командовала пулеметной ротой. Вы понимаете, какая это женщина? Что такое пулеметная рота и как девочка может командовать ею… Какую она поэтому знала лексику, какой у нее был синтаксис. Мы редактировали эту повесть совершенно замечательным образом. Я приезжал к ней в девять утра, она так назначала. Мы сидели где-то на протяжении полутора часов, и она, используя всю свою лексику, весь свой синтаксис, выражала мысли. Но я говорил, что это никуда не годится, все надо назад восстанавливать. А через два часа у нее уже иссякал словарный запас и она посылала меня за бутылкой водки в магазин на углу. Она давала деньги, я покупал, мы с ней вместе выпивали. Рассказывала о своей жизни. Когда мы допивали, снова доставала деньги и снова посылала меня за еще одной, но я уже не пил. Ее она оставляла себе. Мы прощались, я уходил. Так повесть была сделана, отредактирована. Кстати, еще один автор «Точки опоры», Миша Кононов, тоже редактировал здесь свою повесть, и описал эту квартиру в романе, довольно знаменитом, он в Германии выходил, про смерть пионерки. Там подробно описана эта квартира. Именно в том состоянии, в котором она была тогда. Потом в этой квартире мне писали рекомендацию в Союз писателей СССР. Сейчас вот вы вступили в Союз писателей, но вы же понимаете, что это уже совершенно другой союз. А тогда буквально через полтора года после вступления мне от Союза писателей как раз и дали эту квартиру, потому что Валентина Васильевна уехала.

Это квартира в особенном доме. Здесь жил Федор Сологуб. Правда, «Мелкий бес» он не здесь написал, но, во всяком случае, все самые замечательные свои стихи, те, которые я люблю, он написал в этом доме. Он очень хороший был поэт. Тончайший. И очень православный. Больше всего я люблю это его стихотворение:

Бедный, слабый ратник Бога, Весь истаявший, как дым, Подыши еще немного Тяжким воздухом земным.

Это стихотворение написано как раз в этом доме.

О переехавших на Разъезжую Федоре Сологубе с супругой написал часто бывавший у них Игорь Северянин в очерке «Салон Сологуба»:

«Когда я познакомился в октябре 1912 года с Сологубом, он жил на Разъезжей улице в бельэтаже, где изредка давал многолюдные вечера, на которых можно было встретить многих видных представителей литературно-театрального Петербурга. Собирались обыкновенно поздно: часам к десяти-одиннадцати и засиживались до четырех-пяти утра. Люди же более близкие, случалось, встречали в столовой, за утренним чаем, и запоздалый зимний рассвет.

Съезжавшиеся гости, раздевшись в просторной передней, входили во вместительный белый зал, несколько церемонно рассаживаясь на его белых же стульях вдоль стен. В одном из углов зала, ближе к столовой, стоял мягкий шелковый диван и такие же кресла вокруг круглого столика. У двери, ведущей в кабинет хозяина, помещался рояль и близ него кожаная кушетка. Одну из стен золотила своим солнечным дождем „Даная“ Калмакова, и громадное панно по эскизу Судейкина звучало своим тоном.

Собиравшиеся вполголоса беседовали по группам, хозяин обходил то одну, то другую группу, иногда на мгновение присаживаясь и вставляя, как всегда, значительно несколько незначительных фраз. Затем все как-то само собой стихало, и поэты и актеры по предложению Сологуба читали стихи. Аплодисменты не были приняты, и поэтому после каждой пиесы возникала подчас несколько томительная пауза. Большей частью читал сам Сологуб и я, иногда — Ахматова, Тэффи, Глебова-Судейкина (стихи Сологуба), Вл. Бестужев-Гиппиус и К. Эрберг. Однажды приехала Т. Л. Щепкина-Куперник, но на просьбу Сологуба и его гостей прочесть что-нибудь, искренне смущенная, отказалась: „Уж какой я поэт, а тем более чтец, — отнекивалась она, — и без меня найдутся здесь, кому читать более к лицу“».

Среди посетителей сологубовской квартиры Северянин называет также и Мейерхольда, Брюсова, Гумилева, Бальмонта, Блока, Леонида Андреева. В его очерке есть и воспоминание о том, как хозяин любил заставать врасплох своих гостей:

«На интимных вечерах, когда после ужина гости переходили в зал и рассаживались кто на стульях, кто на диване, кто просто на диванных подушках на полу и пили коньяк и всех цветов радуги ликеры, как-то само собою гасло электричество, и зал погружался в темноту, нервно посмеивающуюся, упоенно перешептывающуюся, истомно вздрагивающую, мягко поцелуйную. Сологуб, любивший неслышную обувь, внезапно повертывал выключатель, и вспыхнувший свет заставал каждого в позах, могших возникнуть только без света…»

Квартира на Разъезжей впоследствии стала одним из северянинских стихотворений.

В студеный полдень октября, — В такой обыденный, но вещий, — У Сологуба на Разъезжей, От нетерпения горя Увидеть стильного эстета, Я ждал в гостиной. На стене Лежала женщина в огне Дождя при солнце. Помню, эта Картина, вся лучистый зов, Меня тогда очаровала.

Оставил свои воспоминания о доме на Разъезжей и Константин Эрберг:

«Маскарады носили характер домашний. Друзья приходили кто в чем хотел и вели себя как кто хотел. Помню артистку Яворскую (Борятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Н. Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню профессора Ященко в одежде древнего германца, со шкурой через плечо; Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом, помню и самого Сологуба, без обычного pince-nez и сбрившего седую бороду и усы, чтобы не нарушать стиля древнеримского легионера, которого он изображал, и выглядеть помоложе. Впрочем, театральные костюмы на этих импровизированных маскарадах не преобладали. По поводу сологубовских ужинов должен оговориться: за столом у него принятой среди русской литературной богемы старых времен водки не было, пили легкое вино, но пили шумно и весело, как мне тогда казалось. По поводу водки при особом мнении оставались лишь некоторые актеры старого закала, да еще А. И. Куприн. „Без водки, — говорил он угрюмо, — русскому человеку никак нельзя. Вот увидите: это до добра не доведет!“».