Роман Волков – Дело петрушечника (страница 30)

— Да я сам к нему не захотел идти, поймите! Да он бы и не взял меня. Хорошо хоть Иоанниса взял, богоугодное дело сделал, спас его практически от смерти верной. Может, один грех мне за это спишется. Кстати, как он там поживает? Надеюсь, добропорядочным гражданином стал, не то что я?

Роман пропустил вопрос Душненко мимо ушей и снова спросил:

— А почему у вас такая неприязнь к кукольному театру?

— Да нет у меня никакой неприязни! — устало махнул рукой Душненко. — Я сам не прочь на Петрушку в балагане посмотреть! Просто дело это не мужское.

Муромцев посмотрел на Нестора. Тот тут же схватил саквояж, стоявший у ног, и поставил его на стол. Роман подошел к столу и стал доставать из него кукольные ручки, найденные во ртах убитых. Душненко с интересом смотрел то на Муромцева, то на деревяшки, лежавшие в ряд на грязно-зеленом сукне.

— Не узнаете ли вы эти вещицы? — спросил Роман, отходя от стола в сторону.

Душненко взял одну из ручек и стал рассматривать, то поднося к глазам, то отдаляя, и даже понюхал, а затем, улыбнувшись, сказал:

— Вроде ручки кукольные! В куклы играть будем, господин сыщик? Что же, все веселее, нежели клопов в камере давить, давайте поиграем! Ля-ля-ля, тру-ля-ля! — Он противно засюсюкал, устроив фехтование ручками, которые у него тут же отобрали.

Дальше Муромцев бандита уже не слушал, мгновенно потеряв интерес к его персоне. Он многозначительно посмотрел на хмурившегося у окна Цеховского, давая тому понять, что как бы ловко ни врал отпетый бандит Душненко, на маньяка, убившего членов опекунского суда и самого опекуна, он совсем не был похож. Ведь настоящий убийца был идейной личностью и не преминул бы в такой момент закатить истерику из-за несправедливой судьбы. И уж точно поведал бы сыщикам о том, как и за что он казнил негодяев из опекунского суда, разрушившего его жизнь.

Роман убрал ручки в саквояж и достал фотокарточки убитых со словами:

— Потрудитесь рассказать господину полицмейстеру, знаете ли вы этих господ, а также где вы находились в даты, которые он вам укажет.

Роман кивнул Цеховскому, шепнул Нестору: «Протокол допроса потом возьми у писаря» — и вышел из допросной в полной уверенности, что убийцей-петрушечником Душненко не был.

Глава 23

Те несчастные дети, оказавшиеся в тяжелое время под опекой Яна Жумайло, давно повзрослели — самому старшему исполнилось двадцать семь лет, а младшему, тому самому Иоаннису Каргалаки, было уже двадцать.

Еще в самом начале следствия была высказана догадка о том, что жестокий опекун мог издеваться над своими подопечными. Однако по мере расследования факты заговорили как раз об обратном. Ян Жумайло, по воспоминаниям людей, немного знающих его, производил впечатление человека мягкого и вполне доброго, вовсе не способного на жестокость, тем более по отношению к детям. К тому же его сильно подкосила в душевном плане гибель жены. Это было известно со слов соседей и немногочисленных знакомых добродушного помещика.

Потеряв горячо любимую жену, с которой он вместе увлекся идеей народного театра, Жумайло без остатка посвятил себя новому увлечению. Со стороны это выглядело как одержимость, но дело было вполне себе безобидное, хоть и выходило за условные рамки принятого в обществе поведения — большинство его соседей повально увлекались охотой, держали породистых собак или гнали медовуху на собственных пасеках. Поэтому домашний театр с трудом вписывался в помещичью идиллию малороссийской глубинки. Но люди с пониманием относились к чудачеству Жумайло и даже посещали представления, которые пожилой господин регулярно давал в своем имении.

Мечту о театре Жумайло смог реализовать, но нерастраченную любовь, желание заботиться и во всем помогать он так и не успел подарить своей молодой жене. И все эти благородные чувства просили или даже требовали выхода. Требовала выхода и жажда христианского милосердия — об этом поведал отец Петр, духовник господина Жумайло. Кстати, это именно отец Петр посоветовал убитому горем помещику усыновить сирот, а также намекнул, что, мол, театр станет еще более интересным, если в нем будут играть дети. К тому же, смекнул уже сам вдовец, за опекунство от государства полагается финансовое вспоможение, которое могло оказаться весьма кстати для его пришедшего в упадок холостяцкого хозяйства. И как в очередной раз показали соседи, Ян Арнольдович обращался с приемными детьми как с родными, любил их и всячески баловал, а они, в свою очередь, платили ему тем же.

К работе над театральными постановками господин Жумайло старался привлекать всех своих подопечных. Ребятишкам это нравилось. Дети вместе с опекуном мастерили декорации и шили костюмы для самих себя и для своих кукол, разыгрывали новые сцены из предстоящих представлений прямо на лужайке перед усадьбой. И примерно раз в несколько месяцев жители округи приходили посмотреть новый спектакль.

Так продолжалось несколько лет. Помещик неумолимо старел, а его дети так же стремительно взрослели, теряя интерес к театру, пока постановки полностью не прекратились. Достигая совершеннолетия, подопечные вдовца один за другим покидали старого опекуна и больше уже не возвращались. Знакомые жалели несчастного старика, который отдал столько сил, средств, заботы и здоровья на то, чтобы вырастить сирот, а в ответ получил лишь забвение. Никто из его подопечных ни разу не приехал его навестить, словно его и не было в их жизни.

Впрочем, таким отношением к старикам в нынешнее время трудно кого-то удивить. Нечто похожее можно было увидеть почти в каждой помещичьей семье: гнездышко пустело, когда дети разлетались кто куда — на службу или замуж, а возвращались они лишь для того, чтобы поделить между собой доставшееся от забытых родителей наследство.

За довольно короткое время все дети, которые находились под опекой господина Жумайло, были установлены и приглашены в управление для подробной беседы. На всех этих беседах присутствовали Муромцев и Барабанов. И на их вопросы о господине Жумайло все молодые люди отвечали односложно и сдержанно — был он мягким, добрым и даже заботливым. А театр… ребята относились к этой причуде с пониманием, принимая ее как некое условие сделки. Ведь не стоит забывать, что каждый опекаемый был круглым сиротой и судьба их ждала незавидная, а потому они считали поступок господина Жумайло настоящим подвигом и образцом христианского милосердия.

Жили с опекуном они небогато, слуг не было, и со всем хозяйством управлялись сами. Бывали времена, когда даже еду было не на что купить, однако они справлялись как-то, живя дружной семьей, а если и случались какие-то конфликты, то они быстро забывались. И конечно, все прекрасно понимали, что даже такая жизнь намного лучше, чем в исправительном приюте или вообще на улице. И если для этого им приходилось учить роли и играть как артисты или кукловоды на потеху зрителям, то оно того стоило, это понимали даже самые маленькие из них.

Как сказал один из приемных детей, Яков Кобылко, ныне работающий полотером в кабаке «Днипро», театр был платой за кров и хлеб, а иногда и приносил скромные гонорары от хлебосольных зрителей.

Двое воспитанников, Александр Ларин и Дмитрий Кравченко, рассказали, как они под руководством Жумайло делали декорации и шили костюмы. И так им это понравилось, что они нашли себя в творческих профессиях: один стал суфлером в провинциальном театре, другой устроился на работу в небольшой газете.

Известие о гибели их опекуна каждый воспринял по-своему — кто-то горько плакал, как, например, цирюльник Володимир Красновата, кто-то удивлялся, но в искренности молодых людей сомневаться не приходилось. Следователи заранее договорились, что не станут рассказывать о кукольной ручке, найденной во рту у убитого. В самую последнюю очередь в управление доставили младшего приемыша господина Жумайло — Иоанниса Каргалаки, который вызывал у Муромцева и Нестора неподдельный интерес.

Как выяснилось, Каргалаки служил младшим приказчиком в небольшой коммерческой конторе по закупке и заготовке леса. В кабинет он вошел уверенной походкой, обвел присутствующих там Муромцева, Барабанова и Цеховского веселым взглядом и с размаху уселся в предложенное Нестором кресло. Молодой человек был одет в модный и, судя по всему, недавно пошитый костюм. На худом, но красивом лице двумя темными нитками завивались нафабренные усики, а на висках красовались аккуратно постриженные бакенбарды. Каргалаки закинул ногу на ногу и вопросительно посмотрел сначала на Нестора, затем на Муромцева, который пытливо смотрел на молодого человека.

— Я надеюсь, господа, — сказал Каргалаки тонким, поздно ломающимся юношеским голосом, — вы меня пригласили сюда не в гляделки играть?

Муромцев наконец оторвал взгляд от юного клерка, привалился к столу и устало ответил:

— К сожалению, господин Каргалаки, не в гляделки. Вас пригласили для беседы в связи со смертью вашего бывшего опекуна Яна Жумайло.

— Что? Как? Когда? — красивое лицо Иоаниса побледнело, и из глаз покатились слезы. — Как же так?!

Он закрыл лицо руками и разрыдался, судорожно вздрагивая плечами. Муромцев посмотрел на Нестора, тот лишь развел руками. А Каргалаки все не мог успокоиться, он начал сползать с кресла, и его плач вскоре стал походить на истерический припадок. На шум в кабинет вбежал пристав, дежуривший в коридоре.