Роман Титов – Призма тишины (страница 88)

Вполне естественно, что для меня этот трюк тоже не мог пройти бесследно. Общее перенапряжение и жгучая боль во всем теле – а особенно в разуме, – грозили вывести из строя не только Обсерваторию. И это было вполне справедливо, учитывая, на что я замахнулся. И все равно я упрямо стоял до конца, не позволяя сознанию померкнуть прежде, чем от Паяца – моей личной призмы, фокусирующей теневой поток, не осталось ничего, кроме тишины.

Боиджия по традиции встречала ливнем.

Дождь хлестал так, словно небеса прохудились. Вода, бьющаяся о лобовой иллюминатор, напрочь закрывала обзор, так что снижаться приходилось, ориентируясь исключительно на приборы. Ветер тоже не радовал. Мощные порывы едва не сносились кораблик с курса. Казалось, местная погода имеет что-то личное против «Шепота». А может, и меня заодно.

Что, если задуматься, не так уж и невероятно.

Я приподнял уголок рта, крепче ухватившись за штурвал, и позволил звездолету взять ниже, чтобы вспороть носом верхушки многоцветных паатовых зарослей. По обыкновению готового плана у меня не было. Принимая решение, я лишь руководствовался тем, что на тот момент выглядело наиболее уместным вариантом.

Придя в себя в центре управления, истерзанный и опустошенный, я силился вспомнить, как оказался в таком положении, а когда вспомнил, не поверил, что все еще жив. Голова разваливалась на куски, мысли путались так, что ни одному пьянице и не снилось. Все тело казалось чужим, неподатливым, сложным инструментом, который не настроили и бросили гнить.

А еще был страх.

Первобытный ужас, что своими собственными действиями я сам загнал себя в ловушку, из которой теперь не выбраться.

Не помню точно, сколько времени потребовалось, чтобы более-менее собраться, но, подозреваю, что немало. В итоге, когда я с горем пополам доковылял до «Шепота», дожидавшегося в ангаре, прошли, должно быть, многие часы. Не зная, достаточно ли было того, что мне удалось сотворить, чтоб Обсерватория больше никогда не запускалась, я прихватил с собой одну из шестигранных панелей, что крепились к консоли. Так, на всякий случай.

Голод терзал немилосердно.

Только после того, как заправился пайком, обнаруженным на борту, я сумел сесть за штурвал и спокойно обдумать, как быть дальше. Привыкший разделять свои мысли с кем-то еще, я долго и обстоятельно размышлял вслух.

Боиджия всплыла в уме одной из первых. И после череды планет, пришедших на ум, я решил вернуться именно к ней – к планете, чья особая раздражающая аура способна скрыть мое присутствие от охотников за лейрами, которых леди Рисса непременно пошлет. К планете, где жила и погибла мама. К планете, чья история, полная загадок и противоречий, до сих пор бередила заметно потускневшее воображение.

К планете, которая познакомила меня с Эйтн.

О том, чтобы поселиться в городе, речи даже не шло – слишком велик риск оказаться разоблаченным. Нет, лучшим укрытием могли стать только паатовые джунгли, а в город можно просто изредка наведываться за провизией и прочими мелочами.

Отыскав среди перекрученных ветвей, размером с сам корабль, подходящую прогалину, я приземлил «Шепот» и выпустил трап. Выйдя наружу и втянув ноздрями теплый, влажный воздух, наполненный запахами прелой листвы и цветущими лозами, я понял, что больше не ощущаю того отторжения, что бесило меня в самый первый приезд.

Это не могло не радовать. Пусть даже настоящей радости мне больше испытать не суждено.