Роман Титов – Призма тишины (страница 50)
Где-то в коротких промежутках между спазмами, рассекавшими сознание ослепительными молниями, я умудрился прошипеть:
– Ты меня не заполучишь!
– Нет!
Все еще разрываемый жуткими головными болями, я не выдержал и взревел:
– Заткнись!
Боль выжигает страх, как кислота избавляет тело от папиллом и прочей неприятной дряни, способной вырасти на коже. Она туманит сознание похлеще наркотика. Она снимает покровы цивилизованности, превращая разумника в дикое животное, способное лишь кусаться и выть. А еще боль заставляет поверить в иллюзию, что все будет хорошо, когда она закончится.
Но хорошо не будет. И я понимал это со всей полнотой восприятия, еще доступного мне на той стадии «перехода», до которой мы успели дойти.
– Еще бы! Такая честь! А не пошел бы ты…
– Гораздо больше, чем ты можешь себе представить!
Мысль повисла в пустоте неоконченной, а я, в полной мере ощущая себя рыбой, которую намеревались как следует нафаршировать, оказался посреди пустоты. Вот так просто, по щелчку: мгновение назад еще было сознание, и был голос, а теперь все это превратилось в темное ничто, чьи холодные липкие щупальца так и норовили залезть ко мне под воротничок.
– Что случилось? – вопрос оформился, но не прозвучал, отскочил рикошетом от невидимой стенки и отпечатался чем-то вроде негатива на кромке моего сознания.
Лишь добрую минуту спустя, до меня дошло, что боли больше нет. Пропала, как отмершая бородавка – незаметно и без возврата.
Неясность всего происходящего наполнила меня тревогой. Вместе с чужеродным холодом в мысли начал проникать страх. Что, если затея Паяца удалась? Что, если пустота – единственное, что мне осталось? Не смерть, не забвение, но вечное прозябание в плену собственного тела, без возможности это даже осознать?
Я еще раз попробовал окликнуть кого-нибудь, но результат остался неизменным. Каждая мысль, как будто отскакивая от невидимого барьера, возвращалась обратно, оставляя язву на том месте, которого касалась. Тревога медленно уползла в нору, а на ее месте явился страх. Тот самый уродливый заморыш, который незаметно грызет тебя ночами, и отвязаться от которого невозможно. Но страх такого рода не ходит один, а значит, где-то неподалеку притаилась и паника. Я сглотнул ком или сделал нечто очень похожее на это действо. В любом случае, легче от этого не стало.
По крайней мере, до той поры, пока в темноте не прозвучало едва уловимое:
Голос! И знакомый! Но… как?!
Вокруг по-прежнему не было ничего, но некое знакомое присутствие мерно колыхалось где-то на границе восприятия. Крутанувшись на месте, как будто от этого мог быть какой-то толк, я выпалил в пространство:
– Ра?!
– Это либо очередной трюк, либо…
Я бы с этим поспорил, а еще засыпал бы ее подозрениями, которые рождались одно за другим на протяжении всего путешествия, но на данный момент меня волновало одно:
– Ты поможешь мне выбраться?
Очередной смешок, пощекотавший мое сознание, оказался холоднее света на внешней стороне иллюминатора.
– Ты сама выбрала такой путь, – напомнил я, не поскупившись на язвительные нотки. – Сама решила, будто сильнее и хитрее всех в Цитадели!
– Лейры и мораль? Нонсенс!
Ее слова пугали. Но по-другому, наверное, быть и не могло. Беспомощность и неочевидность всего происходящего – превосходная почва для выращивания ужаса высшего сорта. Того, который не оставлял места разумности и парализовал любые формы осознанности. И в момент, когда Ра начала тихонько посмеиваться, я ощутил, как по моим венам заструилось нечто холодное и парализующее волю.
– Но ты тоже сдохнешь! Стоит ли так радоваться?
Ра предпочла огрызнуться:
Мне было чем крыть, но к сожалению (или же к счастью?) слегка безумный хохот Ра оборвался, будто кто-то невидимый вынул штекер из гнезда. Тьма и тишина накрыли меня куполом, густым и непроницаемым, словно внутренности гадательного шара. Я ожидал, что, быть может, вернется боль или отголосок зловредного ликования – намека на победу и, соответственно, на мой окончательный провал. Но все оставалось без изменений. И чем дольше так продолжалось, тем беспокойней я делался.
Хотелось что-нибудь сказать, да язык не слушался. Полностью осознавая бессмысленность действия, я поднял руку (или вернее думал, что поднял) и попытался дотронуться пальцами до кончика языка – убедиться, что он по-прежнему на месте. Разумеется, ни того, ни другого мне выполнить не удалось. А вот в чем я преуспел, так это в несколько запоздалой попытке припомнить уроки Бавкиды, которыми та была щедра делиться, когда у нее хватало на это желания и времени. Старуха не была элийрой, но побольше оных разбиралась в принципах, по которым работают сознания разумников, окунавшихся в воды Теней. Она неустанно повторяла никогда не забывать про точку опоры. «
Нелепость совета заключалась в том, что я и так ни на мгновение не забывал, кто я такой. Вот только легче от этого не становилось. Паяц исчез, Ра заткнулась, но сама ситуация яснее не сделалась. Если уж на то пошло, она стала еще более запутанной. Потому что я до сих пор так и не понял, отчего огрызок души бывшей подруги вдруг заговорил со мной. Ослабленная настолько, что все это время провела в тени моего разума, ни разу не заявив о себе, с чего она решилась вставить свои два риммкоина? Захотела позлорадствовать напоследок? Или рассчитывала на нечто иное? Да и рассчитывала ли? Ведь нет никаких надежных свидетельств, что весь наш разговор – не плод моего воображения, воспаленного уловками Паяца. Как нет доказательств и тому, что он уже не завладел моим телом, а мне оставил только крошечный кусочек ментального пространства, зацикленного на себе. Изощренная пытка, как ни посмотри.
И все же я чувствовал, что это еще не конец. Как будто в темном куполе, окружавшем меня со всех сторон, где-то за слоями сжиженного одиночества, оставалось открытым крошечное оконце, сквозь которое сочился слабый ветерок надежды. Или же нечто чуть менее пафосное, но настолько же вдохновляющее. Иными словами, я на целую секунду испытал прилив веры в собственные силы, пока не услышал:
– Думаешь, на этом все?
На сей раз голос не был воображаемым отпечатком чужой мысли, решившей наследить в моем сознании, но звучал отчетливо и исходил со стороны. А конкретней – из густеющей тьмы впереди. И казался он самым близким и самым родным из всех, что я готов был таковым признать.