Роман Тихонов – Право на любовь (страница 1)

Роман Тихонов

Право на любовь

Кабинет следственного отдела пах пылью, старым кофе и чем-то ещё — то ли потом задержанных, толи безысходностью. Вера Соболева вдохнула этот запах полной грудью и чуть не закашлялась.

Двадцать два года. Только что из академии. Коробка с дипломом всё ещё стояла в прихожей её съёмной квартиры, потому что Вера не знала, куда её деть. Повесить на стену? Стыдно. Выбросить? Рука не поднималась.

— Соболева, твой стол — вон тот, у окна. Не вздумай его расчищать, всё равно через час снова завалят.

Майор Максим Орлов говорил, не оборачиваясь, и кидал на её будущую территорию стопку жёлтых папок. Ему было двадцать семь, он работал здесь четвёртый год и уже успел получить лёгкую хромоту после неудачной погони и репутацию «человека, который не лезет за словом в карман».

— А вы мой напарник? — спросила Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он наконец повернулся. Светлое лицо, короткий ёжик русых волос, серые глаза с каким-то въевшимся недоверием ко всему живому. Смерил её взглядом с ног до головы — туфли на низком каблуке, брючный костюм не по размеру, волосы собраны в строгий пучок.

— Я твой ангел-хранитель, — сказал он без улыбки. — Или тот, кто будет подписывать твои рапорты, когда ты вляпаешься. Пошли, труп.

Первое дело, в которое она попала, не было даже делом. Так — оформление. Мужчина, пятьдесят лет, инфаркт в собственной ванной. Никаких следов насилия. Вера аккуратно заполняла протокол, пока Максим стоял в дверях и курил (внутри помещения нельзя, но он делал вид, что не знает).

— Слушай, — сказал он, когда они сели в служебную машину. — У тебя есть парень?

Вера покраснела до корней волос.

— Это вопрос в рамках аттестации?

— Нет. Это вопрос, потому что через месяц ты будешь либо спать со мной от бессилия, либо убежишь из органов в кондитеры. Я хочу знать, к чему готовиться.

Она сжала ручку и промолчала.

Максим усмехнулся и завёл двигатель.

Дни потянулись однообразной чередой. Угон, кража, драка в баре, снова кража. Вера чувствовала, как её блестящее академическое образование трещит по швам под напором реальности. Реальность была пьяной, грязной и несправедливой.

Максим учил её быстро.

— Не смотри на них как на людей, — говорил он, кивая на очередного задержанного, который рыдал в коридоре. — Смотри как на набор фактов. Что сделал? Где? Зачем? Остальное — не твоя боль.

Вере было действительно больно. Она видела в каждом этого рыдающего мужчину, которого когда-то любили. Она видела детей в квартирах, где родители буянили под воздействием дешёвого алкоголя.

— Отвыкнешь, — обещал Максим.

Он был к ней внимателен — странным, жёстким вниманием. Поправлял её рапорты, приносил кофе без просьбы (слишком сладкий, Вера предпочитала горький, но благодарно пила). Однажды, когда свидетель попытался ударить её в кабинете, Максим перехватил руку так быстро, что Вера даже не успела испугаться.

— Не вздумай, — тихо сказал он тому мужчине, и тот сел на стул и замолчал.

После этого случая Вера задержалась в отделе допоздна — переписывала показания. Максим остался с ней «на всякий случай». Сидел за своим столом, листал что-то в телефоне.

— Максим, а почему вы до сих пор один? — спросила она неожиданно даже для себя.

Он поднял голову, прищурился.

— Потому что я не верю в любовь до гроба, Соболева. Верю в удобство и отсутствие истерик. А ты?

Она пожала плечами.

— Я ещё не знаю.

— Узнаешь. Скоро.

И в этом «скоро» прозвучало что-то, отчего Вере захотелось выйти из кабинета. Не потому что страшно. Потому что Максим смотрел на неё как на вещь, которую он уже присмотрел на витрине и решает, брать или нет.

Она встала и ушла первой.

Через две недели им дали убийство.

Мужчина, тридцать пять лет, найден в лесополосе за городом. Три ножевых ранения в грудную клетку. Ни документов, ни свидетелей. Лицо изуродовано — кто-то специально разбил ему нос и выбил зубы.

Вера смотрела на тело и не могла отвести взгляд. Не от страха. От странного, почти болезненного любопытства.

— Кто это сделал? — спросила она у пустоты.

— Найдём, — ответил Максим. — Такие всегда оставляют следы. Эмоции или кровь. Или то и другое.

Она кивнула и начала работать.

Отрабатывали связи убитого неделю. Выяснили, что его звали Геннадий Швец, он был мелким бизнесменом, торговал детскими игрушками на рынке. Ни долгов, ни врагов. Жена сказала — «не знаю, за что его убили, он был хорошим человеком». Сын, десять лет, плакал и говорил, что папа иногда уходил из дома ночью, но мама просила не рассказывать.

— Копни-ка этого Швеца глубже, — сказал Максим Вере. — Что-то здесь не так.

Вера копнула.

И нашла.

В старых базах, среди закрытых дел, в архиве, куда её пустили только потому, что она была новой и надоедливой, — фамилия Швеца всплыла семь лет назад. Подозревался в развратных действиях в отношении несовершеннолетнего. Дело закрыли за недостатком доказательств. Швец тогда отмазался.

Вера смотрела на экран и чувствовала, как внутри холодеет.

Если убитый оказался педофилом, то кто его убил? Кто-то, кто знал? Кто-то, кто мстил?

Она не стала ничего говорить Максиму. Сама пока не поняла почему. Просто сохранила файл на флешку, убрала в карман и сказала себе: «Потом. Разберусь сама».

В ту ночь она не спала. Ворочалась, вставала пить воду, смотрела в тёмный потолок. И в какой-то момент поймала себя на мысли, что хочет увидеть того, кто это сделал.

Не как следователь.

Как женщина.

Она зажмурилась и прогнала эту мысль.

Но мысль вернулась.

И осталась.

Они нашли его быстро.

Вера сидела в машине с Максимом и просматривала ориентировки, когда диспетчер вызвал их на окраину города — в старый гаражный кооператив. Сообщение было скудным: мужчина, задержан местными за драку. Ничего криминального, но участковый попросил проверить.

Максим выругался — не хотел тащиться в такую даль. Вера, наоборот, почувствовала странную острую ноту внутри. Как перед экзаменом. Или перед свиданием, которого боишься, но на которое всё равно идёшь.

Гаражи встретили их запахом горелой резины и бензина. У ржавого «газика» стоял участковый дядя Вася и держал под руку мужчину. Тот был высоким, худым, в чёрной куртке на молнии и выцветших джинсах. Лицо — скуластое, с лёгкой небритостью, глаза тёмные, почти чёрные. Он не вырывался. Стоял спокойно, опустив руки.

— Чего случилось? — спросил Максим, вылезая из машины и поправляя кобуру.

— Да утихомирить не могли, — ответил участковый. — Сидел в заброшенном боксе, я подошёл проверить — он как даст в морду. Но быстро остыл. Документов нет. Назвался Андреем, фамилию молчит.

Вера вышла из машины и встала так, чтобы видеть лицо задержанного. Он перевёл взгляд на неё — и остановился.

Никогда раньше она не чувствовала на себе такого взгляда. Не злого. Не оценивающего. Как будто он видел не её форму, не погоны младшего лейтенанта, не её неуверенность. Видел что-то под кожей.

— Свободен, — сказал Максим участковому. — Соболева, оформляй.

Она подошла ближе. Он не отвёл глаз.

— Андрей… как вас по отчеству?

— Просто Андрей, — голос низкий, хрипловатый, как будто долго молчал.

— Придётся проехать с нами в отдел, — сказала Вера ровно, хотя внутри трясло. — Для установления личности.

Он кивнул. Ни тени страха, ни нервозности. Спокойствие человека, которому уже всё равно.