Роман Светачев – Паноптикум (страница 13)

Двигаться было трудно. Спина у Жука ныла от ударов Богомола, и был он немного замедленный, заторможенный. Шар катился мимо редких пучков мятлика и вышек пырея. Катился он и мимо камней, чьи твердые тела напоминали застывших навечно черепах, о которых Жуку рассказывала бабушка. Она говорила, что как-то встретила Черепаху и каталась у той на панцире не один день.

Жук думал о своей семье: «Как они там, в нашей небольшой норке? Я обещал им вернуться в полдень, но Солнце уже начинает склоняться вниз, к Полю». А гул набирал мощность и разрастался, расползался, захватывая все новые территории. Жук еще не видел его источник и не хотел его видеть — слишком страшными были эти машины, что разрывали землю лезвиями своих молотилок.

«Вот знакомый репей, от него нужно брать чуть левее, а вот одинокий росток хвоща полевого, от него по диагонали…» Маршрут в голове у Жука работал четко, словно он видел незримые линии, по которым нужно было ползти.

Справа вдруг что-то вспыхнуло всполохом сухого звука, Жук глянул в ту сторону, ощущая холодок под хитином, но увидел лишь Паука, что выглядывал из небольшой норки, как совсем недавно это делал и сам Жук. Глаз у Паука было много, и все они чуть подмигнули путнику, точно желая доброй дороги. Жуку даже как-то легче стало, он словно ощутил поддержку от этого существа, хотя пауки никогда не славились эмпатией.

Ощущение воодушевления длилось недолго, ибо спереди раздался шелест, да такой громкий и быстро меняющий свою локацию, что сразу стало понятно, кто там ползет, — это была Ящерица! Жук тут же прекратил движение и застыл за навозным шаром, точно тот был его спасительной преградой от всего злого мира.

Шелест приближался, и Жук уже было начал копать себе норку, понимая, что навряд ли успеет, но тут он услышал хруст — видно, кто-то другой попался ящерице на обед. Она чуть похрустела, а затем стала удаляться. Зато приближался гул. Звук был такой, словно гигантские челюсти ели Поле. Треск, грохот, чавканье, шуршанье. Ужас!

Жук продолжил свой путь. Шар катился. Навоз был душистым и свежим. Уже и самому есть захотелось, а как сильно хочется кушать детям, они же маленькие совсем, а его жена, еще не до конца отошедшая от родов…

До их норки было уже лапкой подать, поэтому Жук постарался ускориться еще сильней. Шар чуть ли не подпрыгивал по земле. Величественные колосья пшеницы были так высоки, но он знал, что они будут срублены, срезаны. Боги даже деревья могут рубить, хотя те гораздо плотнее, толще и выше пшеницы.

Практически добравшись до своих, Жук увидел за стволами высоких растений фигуру комбайна — тот двигался не прямо на жука, а чуть сбоку, ровно в том направлении, где находилась нора. Нужно было спешить, ведь комбайн и не заметит маленьких насекомых. Навряд ли он даже знает, что они есть. Комбайн просто выполняет задачу, что подает ему Бог.

Колосья падали как подкошенные — это все работа молотилки, что была у комбайна вместо жвал. Страшная машина рубила и жевала все, что попадалось на ее пути. Жук заметил с десяток насекомых и несколько ящериц, что пробежали мимо него, а он полз вперед, прямо наперерез комбайну, точно был самоубийцей.

Три стебля крапивы, ну где же они? Жук пополз еще быстрее. Натруженные лапки болели, тогда он оставил навозный шар, спрятав его возле большого листа, что был похож на облако. Тут шар останется невредим, если его только никто не украдет, хотя кому его красть, вряд ли здесь будет какой-то другой жук в ближайшее время.

Оставив навозный ком в тайнике, Жук теперь мог двигаться гораздо быстрее. Он вскоре увидел и нужный ему ориентир — три стебля раскидистой крапивы. Добравшись до них, он свернул направо, обогнул небольшой камушек и почти тут же наткнулся на свою жену — та выводила детей из норы; сама выводила, не дождавшись его, видимо решив, что он уже не вернется…

— Жужа! — воскликнул Жук и обхватил свою любовь лапками, прижался головой к ее головке.

— Жук! — Она едва не плакала. — Я думала, что ты уже не придешь, думала, что…

— Ну тише, тише, я ведь здесь, с тобою!

Дети, завидев Жука, быстро покинули норку и тоже прижались к нему. Их было четверо. Четверо маленьких жучат. Их жвала щекотали ему лапки в детских поцелуях. Они тоже волновались.

— Надо быстрее уходить, сюда едет комбайн! — Жук протянул одну лапку на запад. — Там у меня спрятан навозный шар, мы перекусим, а потом вместе двинем дальше, я хочу поскорее добраться до Ферм. Проползем сколько сможем, а как только устанем — я вырою нору, и мы отдохнем, хорошо?

— Да, — ответила Жужа, не отводя от него своих зеленых глаз.

— Тогда пошли, — ответил Жук.

И они поползли. А комбайн был уже совсем близко. Грохот молотилки перекрывал любые другие звуки. Жучата забрались Жуку на спину и сидели там, съежившись, как маленькие комочки.

Силуэт комбайна проглядывался все отчетливее через стебли пшеницы. «О Небесные Жуки, не дайте ему убить нас!» — взмолился отец семейства, мысленно обращаясь к властителям и Солнца, и Луны.

И тут произошло кое-что страшное: три стебля крапивы, ориентир, который использовал Жук, чтобы найти норку, содрогнулись и исчезли под жерновами комбайна. Лезвия и штыри пробили растения и смешали их с земляной массой. Грохот стоял невероятный.

— Ходу, ходу! — прокричал Жук, но его маленький голос потонул в реве огромной машины.

Жужа не отставала, была сбоку, но ей было тяжело так быстро двигаться, ведь она совсем недавно родила, еще не успела восстановиться, а тут этот комбайн! Машина двигалась на них, не оставляя шанса жукам. И вдруг, когда комбайн был уже совсем близко, когда земляная пыль от его молотилки уже долетала до них, покрывая жуков черноземом, что-то внутри комбайна громко щелкнуло, и он остановился, замер. Молотилка по инерции еще чуть провернулась в земле и тоже остановилась. Все затихло. А затем дверь машины открылась и на землю спрыгнул сам Бог в своих невероятных одеяниях. Жуки благоговейно замерли, глядя, как две большие лапы перемещаются совсем рядом с ними. Затем откуда-то сверху повеяло дымом, и Жук понял, что происходит. Он задрал голову и увидел, как Бог выпускает из своего рта огромные сизые тучи. Бабушка говорила, что Боги делают это, потому что дым утяжеляет облака на небе, те превращаются в тучи и орошаются дождем. «Спасибо Богам за воду!» — всегда повторяла она, когда начинался дождь.

Жук и Жужа переглянулись и рассмеялись. Они были спасены, но медлить было нельзя, ибо, как только Бог насытит облака дымом, он вернется в свою машину. Поэтому жуки поползли дальше, выбираясь с опасного участка.

Когда они добрались до навозного шара, то принялись жадно есть, отламывая от него самые лучшие кусочки детям: жвала и челюсти у жучат были еще не так хорошо развиты, чтобы самим откусывать от шара еду. Как только все наелись, Жук вырыл с Жужей небольшую норку, и они всем семейством забрались в нее, укрывшись навесом из нескольких больших листьев.

В норке всех потянуло в сон, но Жук, прежде чем уснуть, решил рассказать детям несколько сказок, что помнил от своей бабушки. Жучата довольно слушали, лежа рядышком с ним. А Жужа тихо сопела, уже засыпая, и это был самый лучший звук во всем мире.

Куда ушел Иван?

— Он не сказал даже «доброе утро», просто вышел из комнаты и принялся курить на балконе свой «Честерфилд» — невероятно вонючие сигареты, должен тебе признаться.

— И что же он, просто молча курил и все?

— Ага. Штуки три скурил, не меньше. Потом вышел с балкона и пошел, ничего перед собой не видя.

— А потом что? Он покинул квартиру?

— Да. Просто вышел из нее и двинул по лестнице вниз. Я его несколько раз окрикнул, но он никак на это не отреагировал.

— Куда же он ушел?

— Не знаю.

Мы серьезно задались этим вопросом. Куда мог пойти Иван? Вчера ночью ему позвонила Оля и сказала, что беременна. После этого он принялся пить в два раза больше, чем прежде, а говорить раза в три меньше. Уже через час он заснул, а потом, встав с утра, ушел. Примерно через час после его ухода мы позвонили Ольге — она думала, что он находится в Пашиной квартире. Выходит, Иван застрял где-то между квартирой Паши и домом Ольги, повис на натянутых между столбами электрических проводах. В душе у меня было как-то хмуро, но одновременно с этим немного весело. Я с Пашей пил пиво, а Катя осматривала свои брови в зеркальце, потому что ей казалось, что они у нее неодинаковые. Я сказал Кате, что человек в целом не может быть совершенно симметричным, что уж тут говорить о каких-то бровях. Она ответила на это, что женщины могут все. Я спорить не стал. Методом дедукции или, может быть, индукции я нашел в холодильнике пять кусков пиццы. Я положил четыре куска на тарелку и поставил ее греться в микроволновку, а сам тем временем съел пятый. Когда ребята доползли до кухни, я поставил перед ними на стол тарелку с пиццей. Катя по-прежнему изучала свою бровь в отражении карманного зеркальца, а Паша постоянно тер пальцами лоб, словно находясь в раздумьях.

Мы поговорили об абстрактном, но недолго. Вопрос «куда ушел Иван?» встал ногами на стол, сбросил тарелку на пол и закричал нам в лица.

— Я почем знаю, куда он ушел, — пожал я плечами.

— Ты же общался с ним больше всех, он твой друг детства! — воскликнул Паша.