Роман Суржиков – Следы на воде (страница 22)
– Ай!.. – воскликнули рядом. Раздался звон фарфора.
Дитрих обернулся. Барышня за соседним столиком опрокинула чайную чашку и теперь пыталась спешно убрать лужу салфеткой. Чай, очевидно, был горяч. Задев лужу пальцем, барышня обожглась и снова воскликнула:
– Ай!
Подошел официант и принялся убирать беспорядок. Она что-то сказала по-олландски: видимо, просила прощения. Официант что-то ответил, видимо: «Не стоит беспокойства! Пересядьте за чистый столик». Она осмотрелась. Свободных столиков было предостаточно, но она почему-то задержала взгляд на Дитрихе. И он почему-то сказал:
– Прошу, сударыня.
Он не знал, почему ее пригласил. Может, потому, что у нее был красный обожженный пальчик, и она так по-детски дула на него.
Барышня помедлила с решением, окинула взглядом его нашивки и погоны, потом взяла сумочку и села за столик Дитриха. Она была изящна и тонка костью, не в пример тем девахам с ведрами. Носик вздернут, на белой щеке премилая родинка, а русые волосы отчаянно вьются – будто целое облако разместилось на голове. Поверх этого облака пыталась удержаться соломенная шляпка.
Едва барышня села, Дитрих понял свою ошибку: она же не знает дангарского! Придется молча глядеть друг на друга, помирая от смущения. Дитрих и на родном-то языке едва умел беседовать с женщинами, а уж на иностранном…
– Вы говорите по-дангарски?.. – спросил он со слабой надеждой.
– Кто вий сказать? Я не понимайт, – пролепетала барышня.
– Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.
Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.
– Очень неловко, – повторил он, чувствуя, что краснеет.
И вдруг она сказала на очень сносным дангарском:
– У вас тревожное лицо, господин оккупант.
Не уловив до конца смысла сказанного, он оживился:
– Так вы все-таки говорите?..
– Я пошутила над вами. Это в моем стиле.
Ни тени шутки в ее голосе поручик не заметил. Как отвечать на такое, он не представлял.
– Амм… Меня зовут Дитрих фон Дорт.
– Орел… – сказала барышня, на миг подняв глаза к небу. – А я Ольха.
Дитрих в жизни не слышал такого имени.
– Снова шутите, да?
– Хельга по-вашему.
– Ой, простите… Приятно познакомиться.
– Так что же вас встревожило, господин захватчик?
Ее взгляд был одновременно и пытливым, и лишенным интереса. Противоречие сбивало с толку. Дитрих не нашел для ответа ничего иного, кроме правды:
– Я сделал нечто очень плохое.
– О, еще бы! Пришли с войной в чужую страну!
Ему страстно захотелось чем-нибудь оправдаться. “Я не виноват, что родился безземельным орлом. Не я начал войну, я только выполняю приказы. На все воля Сеятеля…” Ничто из этого не показалось убедительным, и он промямлил:
– У вас тут хорошо. Чисто, музыка играет…
– Вам по душе Олландия?
– Да.
– Еще бы, она вам по душе! Было б совсем глупо – пролить столько крови и завладеть тем, что вам даже не нравится!
– Но я ничем не завладел. Получаю жалование, и только.
– Это не оправдывает вас, а выставляет глупым. Зачем же вы убиваете людей? Только ради жалования? Дешево же продаетесь!
Ее атака конфузила Дитриха, но в то же время доставляла болезненное удовольствие. Его душа нуждалась в том, чтобы кто-нибудь изобличил его грехи. Ему хотелось ответить перед лицом судьи более сурового, чем он сам.
– Жалование, действительно, невелико. Я всего лишь поручик… Но дело не в деньгах. У меня есть долг перед кайзером и отчизной.
– Вы – подневольный человек? Об этом речь?
– Я заложник долга чести.
Прозвучало слишком пафосно, Дитрих покраснел, а Ольха насмешливо искривила губы:
– Ах, бедный невольник! С каких пор титул “фон” дается рабам?
– Орлы не более свободны, чем камни. Камнями управляют их хозяева, орлами – честь. Да, я могу отставиться от службы, порою даже хочу этого. Но на что дальше жить? Клянчить деньги у богатых родичей? Найти жалкую работенку? Стать гувернером или кельнером, или приказчиком в магазине… Это же позор для орла! Стыдно будет смотреть в глаза людям!
– А убивать – не стыдно?
Это был самый острый вопрос. Единственно возможный ответ на него выставлял Дитриха злодеем. Именно потому хотелось ответить, испытать свои доводы на прочность. “Да, убийство – грех. Но я этого не выбирал! Сеятель сделал меня орлом, а орлы живут для войны и службы. Какой грех хуже – убить человека или нарушить божью волю?”
Он раскрыл рот для ответа, как тут заметил неприятность. Когда Ольха воздела руку в гневном жесте, кружевная манжета оказалась над чашкой и окунулась в чай.
– Сударыня, простите…
– За ваши грехи?
– Простите, у вас рукав намок.
Наморщив нос, она схватила салфетку и стала вытирать кружева. Желтизна, конечно, вьелась, салфетка не помогала. Личико Ольхи скривилось в детской досаде.
– Ай! Ну, я как всегда…
Дитрих испытал двоякое чувство. Он не получил желанного обличения и унижения. Ольха оказалась слишком слаба для праведного гнева, малая неловкость сбила ее в сторону.
Зато она была искренней и мягкой, очень трогательной в своей ранимости. У Дитриха потеплело на душе, говорить сразу стало легче.
– Не расстраивайтесь, со всеми бывает. Видели бы вы мой мундир после дежурства в дождливый день!
– О, со мной в этом сложно соперничать. Вам хотя бы нужен дождь, а мне хватает чашки чаю…
– Все равно не берите в голову. Пятно едва заметно, никто не обратит внимания.
– Тогда зачем все время говорить о нем?
Он поискал другую тему:
– Вы живете здесь, в Лацени?
– А почему вы спрашиваете?
– Здесь красиво… И девушки ходят по воду…
Она издала нервный смех:
– О, только не я! Вообразите меня с ведром воды!.. И живу я за городом, у Митной Дубравы.
Знакомое место. Митной Дубравой звался тот самый лес, из которого эскадрон ринулся в атаку на батарею. Возможно, брат или отец Ольхи был среди тех гусар, которых разнесли в клочья пушки фон Дорта. Но жажда искупления временно утихла, теперь говорило любопытство.
– Ольха, вы не слыхали: есть ли около Митной Дубравы колодец?