Роман Смирнов – Урановый след (страница 22)
— Вооружение? — спросил Сергей.
— Пушка ШВАК бьёт хорошо. Пулемёты тоже. Но перезарядка долгая. Пока меняешь магазин, противник уходит.
Сергей кивнул.
— Спасибо, капитан. Свободны.
Пионтковский козырнул, ушёл к ангару.
Они отошли от самолётов, встали у ангара. Сергей закурил. Смушкевич достал папку.
— По срокам серийного производства: И-26 — к октябрю, И-301 — к декабрю, И-200 — к ноябрю, штурмовик — к началу следующего года. Всего к июню сорок первого — около тысячи новых истребителей и триста-четыреста штурмовиков.
Тысяча триста машин. У немцев — тысячи «Мессершмиттов», и каждый месяц с конвейеров сходят новые.
— Мало. Удвоить.
— Товарищ Сталин, заводы на пределе…
— Значит, расширить. Построить новые. Подключить смежников. Война не будет ждать.
Смушкевич молчал. Он понимал.
Сергей повернулся к конструкторам.
— Вопрос ко всем. Радиостанции.
Переглянулись. Неловкая пауза.
— На командирских — приёмо-передатчик, — сказал Яковлев. — На рядовых — только приёмник. Или ничего.
— Почему?
— Вес. Станция — двадцать килограммов. Антенна, провода — ещё пять.
Та же история, что с танками. Машины глухие, пилоты не слышат команд.
— Немецкие истребители имеют рации?
— По нашим данным — да, — ответил Смушкевич. — На каждой машине.
— Разберитесь. Найдите их станции, изучите. Истребитель без связи — не боевая единица, а мишень.
Он помолчал.
— И ещё. Бронеспинки.
Снова переглянулись.
— Не предусмотрено, — сказал Микоян. — Это же вес…
Сергей не повысил голос. Но что-то изменилось в интонации, и конструкторы это почувствовали — выпрямились, подобрались.
— Вы экономите десять килограммов. Пилот получает пулю в спину — гибнет. Самолёт потерян. Лётчик, которого учили два года, потерян. Это экономия?
Тишина. Конструкторы смотрели в землю.
— Бронеспинки на всех машинах. Обсуждению не подлежит.
Сергей отошёл в сторону. Смушкевич подошёл, встал рядом.
— Разрешите вопрос?
— Спрашивай.
— Вы сказали — война не будет ждать. Есть информация о сроках?
Сергей смотрел на лётное поле. Где-то вдалеке ревел мотор на прогреве.
— Война идёт. Скоро повернут к нам. Времени мало.
Смушкевич побледнел.
— Через год?
— Примерно.
— Мы не успеем.
— Успеем. Если будем работать, а не рассуждать о весе.
Он бросил папиросу, растоптал.
— Подготовка лётчиков. Сколько часов налёта у выпускника лётной школы?
— Сорок-пятьдесят.
— А у немецкого?
— Двести и выше.
В четыре-пять раз больше. Немецкий пилот умеет то, чему наш ещё не научился: стрелять с упреждением, маневрировать под огнём, ориентироваться в бою.
— Увеличить до ста. Минимум.
— Не хватит бензина. Не хватит инструкторов.
— Найти. Лучше меньше лётчиков, но подготовленных, чем много — но неумелых.
Смушкевич достал блокнот.
— И последнее, — сказал Сергей. — Тактика. Наши летают звеньями по три. Немцы — парами. Изучить. Если пары лучше — перейти. Традиция — не аргумент, когда речь о жизнях.
Он посмотрел на часы.
— Доклад через месяц. Бронеспинки, рации, налёт, тактика. Конкретные цифры и сроки.
В машине Сергей откинулся на спинку. За окном проплыли ангары, стоящие в ряд самолёты, взлётная полоса.
Тысяча триста машин к июню. Мало. Но если удвоить, если успеть с моторами, с заводами, с лётчиками.
Тринадцать месяцев. Можно успеть.
Нужно.
Глава 14
Глаза
11 мая 1940 года. Москва, Кремль
На столе лежал доклад Шапошникова. Сорок три страницы машинописного текста, карты, схемы. Сергей перелистывал, читал, делал пометки карандашом.
«Операция Везерюбунг. Вторжение в Данию и Норвегию. 9 апреля 1940 года».
Дания капитулировала за шесть часов. Норвегия держалась два месяца, но итог был предрешён с первого дня.
Сергей остановился на странице с картой. Шесть точек высадки, отмеченных красным: Осло, Кристиансанн, Ставангер, Берген, Тронхейм, Нарвик. Линии от каждой — маршруты кораблей. Стрелки вглубь страны — направления наступления.
Он перелистнул. Таблица времени высадки. Осло: 5:20. Кристиансанн: 5:10. Берген: 5:15. Ставангер: 5:25. Тронхейм: 5:30. Нарвик: 5:15.