Роман Смирнов – Польский поход (страница 24)

— И ракетниц добавить. Сколько сейчас на роту?

— Одна у командира роты.

— Мало. Каждому командиру взвода. Передайте в ГАУ, пусть увеличат выпуск.

Сергей закрыл папку. Четверо ждали. В комнате тихо, только тиканье часов на стене, мерное, как метроном.

— Вопросы?

Карбышев поднял руку. Жест профессорский, странный для комбрига.

— Товарищ Сталин. Печки, жгуты, ракеты. Это всё мелочи. По отдельности каждая не стоит разговора в этом кабинете. Почему вы занимаетесь этим сами?

Карбышев спрашивал ровно, без дрожи в голосе. Смотрел прямо, не отводя взгляд. Преподаватель, привыкший задавать вопросы.

— Потому что мелочи убивают, Дмитрий Михайлович. Солдат замёрз в окопе и не смог стрелять, когда пошла атака. Раненый истёк кровью, потому что санинструктор был в другом конце траншеи. Танк напоролся на пушку, потому что пехота не смогла предупредить. Каждый случай по отдельности, мелочь. Тысячи таких случаев, катастрофа.

Помолчал.

— Большие вопросы решают генералы. Сколько дивизий, куда наступать, где строить заводы. Но войну выигрывают не генералы. Войну выигрывает солдат, у которого есть патроны, жгут в кармане и печка в окопе. Моя работа, чтобы у него это было.

Карбышев помолчал. Кивнул медленно. Не согласился и не возразил, просто принял к сведению.

— Всё. Сроки я назвал. Доклады мне лично, через Поскрёбышева.

Встали, вышли. Стулья скрипнули, шаги затихли в коридоре. Последним шёл Хрулёв, задержался у двери.

— Товарищ Сталин.

— Да?

— Жгуты и пакеты это миллионы единиц. Ткань, производственные мощности, логистика. Наркомат лёгкой промышленности будет упираться, у них план.

— Я поговорю с наркомом.

— И ещё. Если каждому бойцу по два пакета и жгут, нужно менять норму укладки вещмешка. Там всё рассчитано по весу и объёму.

— Пересчитайте. Что-то можно убрать?

Хрулёв подумал.

— Противогаз. Семь кило с сумкой. В современной войне химию применяют редко.

— Противогаз оставить. Не знаем, что противник применит. Но посмотрите, что можно облегчить. Неделя на предложения.

— Понял.

Хрулёв вышел. Дверь закрылась тихо.

Сергей остался один. За окном темнело, ноябрьский вечер, ранние сумерки. Холод просачивался сквозь щели, температура в кабинете упала. На столе лежала папка с четырьмя листами: печки, жгуты, ракеты, пакеты. Четыре мелочи из сотни, которые нужно решить до лета сорок первого.

Глава 18

8 ноября 1939 года. Москва, Ближняя дача

Яков приехал без предупреждения.

Власик доложил в половине шестого: «Яков Иосифович у ворот, без звонка, один». Сергей отложил кошкинскую докладную (трансмиссия А-34, четвёртая страница из двенадцати, подчёркнутая красным в трёх местах) и сказал: пусть войдёт.

Шаги в коридоре. Не те, что помнил по прошлому году: тогда Яков ходил тихо, бочком, как человек, привыкший занимать поменьше места. Сейчас шёл ровно, размеренно. Армейский шаг.

Дверь открылась.

Он изменился. Не повзрослел (повзрослел он ещё до Халхин-Гола), а затвердел. Лицо обветренное, скулы резче, загар ещё не сошёл до конца, хотя два месяца в Москве. На левом плече, под гимнастёркой, угадывался бинт: не свежий, старый, привычный, из тех, что носят, пока не заживёт окончательно.

— Здравствуй, — сказал Сергей.

— Здравствуй, отец.

Слово далось ему не легко и не тяжело. Просто далось. Год назад он не мог его произнести; полгода назад написал в письме. Теперь сказал вслух, и оно прозвучало буднично, как должно.

Сели напротив друг друга. Сергей не предложил чаю: Яков не любил чай при разговоре, предпочитал потом, когда главное сказано. Мелочь, которую Сергей запомнил.

— Плечо?

Яков тронул левое, машинально.

— Осколок. Мелкий, вышел сам. Заживает.

— Болит?

— Когда сыро. Терпимо.

Не жаловался и не бравировал. Констатировал, как Лыков на Кубинке: болит, терпимо; работает, нормально.

— Рассказывай.

Яков помолчал. Собирался не с мыслями, а с порядком. Привычка корректировщика: сначала координаты, потом цель, потом результат.

— Батарея отработала нормально. Три месяца без срывов. Сто четырнадцать огневых задач, из них двенадцать по вызову пехоты. Точность: процент попаданий в первом залпе — сорок два. В среднем на корректировку — три минуты.

— Это хорошо или плохо?

— Средне. У лучших батарей — пятьдесят пять процентов. У худших — тридцать. Мы посередине.

Не приукрасил. Мог бы сказать «хорошо», Сергей не проверил бы. Но Яков, вернувшийся с войны, научился той штуке, которой не учат ни в училищах, ни в семье: говорить как есть. Степь, японские танки и сержант Степан Петров сделали то, чего не смогли три года отцовства настоящего Сталина и три года ненастоящего.

— Потери?

— Двое убитых. Наводчик Сергеев и подносчик Авдеев. Сергеев: прямое попадание в орудие, мгновенно. Авдеев: осколок в живот, умер в медсанбате через шесть часов.

Назвал по фамилиям. Не «двое», а Сергеев и Авдеев. Запомнил.

— Раненых пятеро, все вернулись в строй. Я в том числе.

— Когда тебя задело?

— Двенадцатого августа. Контратака на Баин-Цагане. Миномётный обстрел, осколок пробил планшет и застрял в плече. Фельдшер вытащил в окопе, перевязал. Я остался на позиции: уходить было некуда, японцы в двухстах метрах.

Сказал это без нажима. Не «я героически остался», а «уходить было некуда». Разница между хвастовством и правдой именно в этой интонации.

Сергей смотрел на него и видел то, чего не увидел бы Сталин. Настоящий Сталин ценил результат и презирал слабость; для него Яков всегда был разочарованием: мягкий, нерешительный, неудачливый. Попытка самоубийства в двадцать девятом, неудачный первый брак, вечное чувство вины и вечное ожидание одобрения, которое не приходило.

Теперь перед ним сидел другой человек. Не потому что война закалила (штамп, ничего не объясняющий), а потому что на войне Яков впервые оказался в месте, где фамилия ничего не значила. Корректировщик Джугашвили — два слога, четыре буквы на планшете. Наводи, считай, докладывай. Попал — молодец. Промазал — поправь. Всё остальное лишнее.

— Раньше ты бы не спросил про плечо, — сказал Яков. Негромко, без упрёка.

— Раньше я был другим человеком.

Яков посмотрел на него. Быстро, цепко, как смотрят на командира, сказавшего что-то неожиданное.

— Ты и сейчас другой. Все это знают. Молотов, Поскрёбышев, Власик. Они не говорят, но видно. Ты изменился три года назад, и с тех пор ни разу не стал прежним.

Сергей промолчал. Что на это ответишь. Мальчик, которого он отправил на фронт, вернулся и заметил то, что замечали все, но никто не произносил вслух. Яков произнёс, потому что ему нечего терять. Или потому что на войне разучился бояться слов.

— Степан Петров, — сказал Сергей, меняя тему. — Ты писал о нём.

Яков кивнул. Лицо смягчилось на полсекунды, не больше.