Роман Смирнов – Польский поход (страница 13)
Танки Pz.III. Одиннадцать штук, в колонне по одному, дистанция метров тридцать. Каждый с антенной. Каждый с оптическим прицелом, блестевшим в сентябрьском солнце. Башня литая, гладкая, без заклёпок. Лобовая броня наклонная, толще, чем казалось на плакатах. Пушка 37-мм, короткая, но в оптике линза, подстроечный барабан. Прицелы «Цейсс». Не бинокли, доставшиеся по случаю, а штатная оптика, стоящая на каждой машине с завода.
У его БТ-7 прицел ТОП — хороший, рабочий. Но Чуйко видел немецкий «Цейсс» однажды, на показе трофеев в училище: преподаватель дал посмотреть, и разница была — как между газетной фотографией и видом из окна. Чёткость, светосила, поле зрения. Немецкий наводчик в тех же условиях видел цель раньше, яснее и дальше.
За танками бронетранспортёры. Sd.Kfz.251, полугусеничные. Пехота внутри в касках, с автоматическим оружием. На каждом рация. Мотопехота, посаженная на броню, способная двигаться с танками, спешиваться по команде. Тактическое звено: танк + пехота + связь. То, о чём на лекциях в Саратовском говорили как о «перспективном направлении развития». У немцев это было не перспективой. Строевой единицей.
За бронетранспортёрами грузовики «Опель-Блиц», одинаковые, стандартные, крытые брезентом. Унификацию Чуйко тоже запомнил с лекций: у немцев один тип грузовика на дивизию. У нас зоопарк: ЗИС-5, ГАЗ-АА, трофейные «Форды», польские «Урсусы», подобранные по дороге. Запчасти к одному не подходят к другому. Механик сходит с ума.
Считал, стиснув зубы — ещё в училище вдолбили: смотришь — считай.
Pz.III одиннадцать. На каждом 37-мм пушка, оптика, рация. Ходовая с широкими гусеницами, пыль едва поднимают. Дистанция в колонне ровная, не сбивается.
Sd.Kfz.251 восемь. В каждом отделение пехоты. Автоматическое оружие, похоже на MP-38. Рация на каждом.
Грузовики все «Опель», один тип. Кузов стандартный, брезент одинаковый. Номера одной серии.
Мотоциклов шесть, с колясками, MG на турели. Разведка.
И общее — то, что не ложилось в цифры: порядок. Единообразие. Связь. Двигатели работали ровно. Никто не толкал, не буксовал. Регулировщик на перекрёстке один, жесты чёткие, все понимали с первого раза.
Последний мотоцикл прошёл мимо. На дороге осталась пыль — мелкая, ровная, оседающая медленно, как после хорошо смазанного механизма.
Тишина — немцы ушли.
Вернулся к своему танку. Проценко копался в моторном отсеке — подтягивал что-то, лязгал ключом.
— Видал? — спросил Проценко, не поднимая головы.
— Видал.
— У них каждая коробка — как новая. А у меня третья передача хрустит с Кобрина.
— Почини.
— Починю. Если запчасти подвезут. Которые обещали в Барановичах. Которые не привезли.
Не ответил — залез в башню, сел на сиденье командира. Тесно. Пахнет маслом, порохом, потом — стреляли на марше по мишеням, три дня назад, — железом. Привычный запах. Его танк. Четырнадцать тонн стали, которые он знал на ощупь: каждую заклёпку, каждый болт, каждую трещину в краске.
БТ-7 — хорошая машина. Быстрая, манёвренная, с мощным авиационным М-17Т. На шоссе — шестьдесят километров в час, быстрее большинства. Пушка — сорокапятка, пробивает тридцать миллиметров на пятистах метрах. Хватает против лёгкой бронетехники, против пехоты, против укреплений.
Против «тройки» — вопрос. Лобовая у Pz.III — тридцать миллиметров, по слухам. Сорокапятка возьмёт — но с пятисот, не дальше. А немецкая 37-мм с оптикой «Цейсс» попадёт в БТ с восьмисот. Лобовая БТ — пятнадцать миллиметров. Насквозь.
Расклад простой: немец увидит раньше, попадёт раньше, пробьёт наверняка. БТ — в ответ — должен подойти ближе, а на открытом поле ближе означает — под огнём.
И связь. Двадцать немецких экипажей — единый организм, каждый слышит каждого. Четырнадцать экипажей Чуйко — четырнадцать одиночек, из которых двенадцать не слышат ничего, кроме лязга собственных гусениц.
Снял шлемофон, потёр виски. Жарко в башне, даже в сентябре.
Он не боялся. Немцы — союзники. Пакт подписан, граница поделена, война — далеко, на западе, и скоро закончится. Так говорил политрук роты, так писали в газетах, так считали все вокруг.
Все — кроме, может быть, того человека в Москве, который запретил парад. Чуйко не знал, почему запретили. Кривошеин объявил — без объяснений, приказ сверху. Танкисты не обсуждали: приказ есть приказ. Но без парада — проще. Не нужно маршировать рядом с чужой армией, не нужно улыбаться, не нужно жать руки под камерами. Пришли, приняли, подняли флаг. Работа.
После обеда Кривошеин повёл офицеров в крепость. Через ворота Тереспольские — массивные, кирпичные, со следами пуль и осколков. Внутри — двор, казематы, казармы. Гарнизонная церковь с пробитым куполом. Красный кирпич, толстые стены, бойницы, заросшие мхом рвы. Крепость была старая — начало девятнадцатого века, Николай Первый, — но содержалась: немцы починили то, что повредили при штурме, подмели двор, вывезли мусор.
Шёл за Кривошеиным и смотрел — стены два метра толщиной. Своды кирпичные, выдержат попадание снаряда среднего калибра. Казематы сухие, просторные, с вентиляцией. Хранилища обширные. Арсенал пуст, немцы забрали оружие, но стеллажи стоят, ёмкость на полк.
Подвалы. Кривошеин спустился по лестнице, офицеры за ним. Гулко, темно, фонарики. Кирпичные стены, потолок полукругом. Воздух прохладный, сухой. Кривошеин провёл ладонью по стене — без сырости.
— Штаб, — сказал он коротко. — Или склад. Или госпиталь. Или всё вместе.
Крепость стояла на острове, в месте слияния Буга и Мухавца. Вода с трёх сторон. Мостов четыре. Каждый можно заминировать, каждый пристрелять артиллерией. Оборонять удобно. Штурмовать тяжело. Немцы это знали: они здесь штурмовали неделю назад.
Подумал: хорошее место. Каземат под казармы, стены под огневые точки, рвы готовые противотанковые. Если усилить, подвести артиллерию, насытить гарнизон — крепость может держаться долго. Против кого — он не формулировал. Просто: хорошее место для обороны. Танкист оценивает местность.
Инженерная комиссия — три офицера из Москвы, прилетевших утром — уже была здесь: обмеряли казематы, простукивали стены, фотографировали. Молчаливые, деловитые, с рулетками и планшетами. Один — пожилой подполковник, сапёр — измерял толщину свода штангенциркулем и диктовал цифры адъютанту. Кривошеин к ним не подходил: другое ведомство, другая задача.
Вечером Чуйко сидел на броне своего БТ, свесив ноги в люк. Закат розовый, холодный, осенний. Крепость темнела на фоне неба — массивная, тяжёлая, вросшая в землю. Буг блестел внизу, плоский, медленный.
На том берегу Германия. Не формально, по факту: немецкие войска ушли за Буг, и теперь река стала границей. Здесь СССР. Там Рейх. Между ними шестьдесят метров воды.
Проценко подошёл, сел рядом. Закурил. Табак дешёвый, казённый, но после целого дня без курева — роскошь.
— Слышь, старлей. Тот немец, который тебя фотографировал. Зачем?
— Разведка.
— Какая разведка? Мы же союзники.
Не ответил — смотрел на тот берег. В сумерках — огоньки: немецкие посты, костры, фары. Близко. Совсем рядом.
Проценко докурил, загасил о каток.
— Ладно. Спать.
Проценко полез в танк. Чуйко остался. Сидел на броне и перебирал увиденное: одиннадцать «троек», восемь бронетранспортёров, рации на каждой машине — оптика, порядок, единообразие.
И одна мысль, которая не годилась ни для рапорта, ни для политбеседы: они готовы. Мы — нет.
Буг тёк тихо, без плеска. На том берегу Германия. На этом Брест, крепость, четырнадцать БТ-7 с двумя рациями на роту и старший лейтенант, знавший то, что нельзя сказать вслух.
Глава 10
Ультиматум
28 сентября 1939 года. Москва, Кремль
Молотов положил на стол папку с гербом НКИД.
— Эстония подписала. Сегодня в полдень, Таллин.
Сергей взял папку, пролистал. Договор о взаимопомощи, десять страниц машинописи с печатями. Право размещения советских военных баз на территории Эстонской Республики. Двадцать пять тысяч человек, авиация, флот. Острова Сааремаа и Хийумаа.
— Сопротивлялись?
— Торговались. Три дня. Хотели ограничить численность, хотели срок договора пять лет вместо десяти, хотели гарантий невмешательства во внутренние дела. Получили бумагу с гарантиями. Бумага их успокоила.
Молотов произнёс это ровно, без иронии. Маленькие страны верят бумагам, потому что больше верить не во что.
— Латвия?
— Переговоры идут. Упираются сильнее эстонцев. Министр иностранных дел Мунтерс пытается выторговать меньший контингент. Говорит о нейтралитете, о международных гарантиях.
— Каких гарантиях?
— Британских. Французских. Лиги Наций.
Сергей усмехнулся. Те самые гарантии, что получила Польша три недели назад. Польша, которая сейчас догорала под немецкими бомбами, пока гаранты сидели за линией Мажино и сбрасывали листовки.
— Сколько времени нужно?
— Неделя. Максимум десять дней. Мунтерс понимает расклад. Понимает, что мы только что взяли половину Польши и армия свободна. Понимает, что Британия не пришлёт ни одного солдата. Он тянет время, чтобы сохранить лицо перед собственным парламентом.
— Пусть сохраняет. Но не дольше десятого октября.
Молотов сделал пометку в блокноте.
— Литва?
— Литва ждёт Вильнюс.
Город, который поляки называли Вильно, литовцы — Вильнюс. Столица Литвы, пока Пилсудский не отобрал его в двадцатом году. Двадцать лет литовцы мечтали вернуть город. Теперь город был в советских руках.