Роман Смирнов – Польский поход (страница 12)

— И комбаты его — тоже. Те, кто вышел к Неману. Запросите фамилии у Осташенко.

Кивнул и вышел.

Кабинет, лампа, карта на стене. Гродно: маленький кружок, перечёркнутый красным карандашом. Взят.

Семьдесят девять убитых — за то, что можно было не штурмовать. Обойти с двух сторон, блокировать, подождать сутки. Гарнизон без снабжения и без связи с командованием сдался бы сам — или ушёл за Неман. Мост можно перехватить. Город взять тихо, через переговоры, через белый флаг.

Но Борзилов увидел цель и пошёл вперёд. Потому что так учили. Потому что инициатива. Потому что танки.

Он надеялся, что здесь будет иначе — приказы о координации, требования разведки, «не стрелять первыми». Не помогло. Борзилов не получал этих приказов или получил и отложил: город рядом, колонна на марше, темп.

Армия едет прямо, пока не повернёшь руль. Рулём служит приказ. Но приказ идёт четыре часа. За четыре часа Борзилов уже стреляет по баррикадам.

Стоял у карты. В Сирии, после каждого боя, разбирали так же: причины, выводы, следующий шаг.

Причины: атака без пехотной поддержки. Отсутствие разведки. Нет координации танков с пехотой и артиллерией. Командир бригады принял решение единолично.

Системные: нет доктрины городского боя. Нет учебников по штурму укреплённых пунктов. Связь — пехота отстала на двадцать пять километров, и командир бригады это знал.

Решение уже озвучено Шапошникову, но не всё. Оставалось главное — директива Генштабу: запрет ввода танков без пехотного прикрытия, обязательная разведка перед штурмом, обход как приоритет перед лобовой атакой. Не рекомендация, а приказ. Бумага с подписью, которую нельзя отложить и забыть.

Семьдесят девять убитых. За весь поход — если вычесть Гродно — потери составили двадцать с небольшим. Гродно утроил общее число в один день. Один город. Одно решение одного комбрига.

А против Гродно стояли три тысячи ополченцев с охотничьими ружьями. Что будет, когда вместо ополченцев — вермахт? Вместо бутылок с бензином — PaK 36 на каждом перекрёстке? Вместо гимназистов — обученная пехота с пулемётами и миномётами?

Посмотрел на список перед собой. Семьдесят девять строк. Машинописные, ровные, через один интервал.

Убрал в папку. Не выбросил — убрал. Эта папка останется в ящике стола. Через две недели, на разборе операции, она ляжет на стол перед Борзиловым, перед Тимошенко, перед Шапошниковым. Перед всеми, кто будет сидеть в зале и слушать сводки о «в целом успешном» походе.

Семьдесят девять фамилий — против «в целом успешно».

Этого хватит.

Глава 9

Демаркация

22 сентября 1939 года. Брест-Литовск

Немцев старший лейтенант Чуйко увидел за километр до города.

Колонна стояла на обочине шоссе, справа, на вытоптанном поле, — аккуратная, ровная, машина к машине. Не бивак, не привал — порядок. Танки, бронетранспортёры, грузовики под брезентом, штабные машины с открытым верхом. Чуйко привстал в башенном люке, упёрся локтями в край, поднял бинокль.

Серо-зелёная техника, кресты на бортах. Танки Pz.III, «тройки», он видел их на учебных плакатах в Саратовском танковом, но плакат и живая машина оказывались разными вещами. На плакате «тройка» выглядела угловатой, неуклюжей. В жизни собранной, плотной, как кулак. Башня низкая, корпус широкий, гусеницы шире, чем у его БТ. И на каждой антенна — рамочная или штыревая. Двадцать машин в колонне, двадцать антенн. Каждый экипаж на связи: командир танка слышит ротного, ротный батальонного, батальонный полк.

Посмотрел назад, на свою роту. Четырнадцать БТ-7, вытянувшихся по шоссе. Антенна стояла на его машине, командирской, и на машине взводного Лосева. Две на роту. Остальные двенадцать экипажей глухие: ни принять приказ, ни доложить, ни предупредить соседа. Связь флажками, ракетами, голосом на стоянке.

Разница бросалась в глаза, как пощёчина.

— Товарищ старший лейтенант, — механик Проценко снизу, из водительского люка. — Это они?

— Они.

— Ну и как?

— Езжай.

Колонна 29-й танковой бригады двигалась к Бресту с востока, по кобринскому шоссе. Комбриг Кривошеин ехал впереди, в головной машине, с ним начальник штаба и офицер связи. Приказ был простой: войти в Брест, принять город у немецкого командования, занять крепость, поднять флаг. Без церемоний, без парада, без рукопожатий перед камерами. Рабочий порядок. Так было передано из Москвы — дважды, по двум каналам, с пометкой «лично комбригу».

Кривошеин, опытный, немногословный, собрал командиров рот утром:

— Входим колонной. Дистанция пятьдесят метров. Люки задраены. Оружие наготове, но без провокаций. Немцы — союзники. Формально. С немецким командованием вежливо, коротко, по делу. Фотографироваться запрещаю. Подарков не принимать. На банкет, если пригласят, откажусь лично. Вопросы?

Вопросов не было.

Брест начался серыми домами, мощёной улицей, тополями с пожелтевшими верхушками. Брест-Литовск — провинциальный, пыльный, придавленный войной. Следы боёв: осколочные отметины на стенах, сожжённый грузовик на обочине, выбитые стёкла в двухэтажном доме на углу. Немцы штурмовали крепость неделю назад, и город ещё не пришёл в себя: витрины забиты досками, лавки закрыты, на улицах только патрули и редкие прохожие, жавшиеся к стенам.

Население смотрело из окон. Лица, бледные пятна за стеклом. Ни цветов, ни лозунгов. Брест менял хозяев — снова, второй раз за неделю. Ещё десять дней назад здесь были поляки. Потом — немцы. Теперь — русские. Люди, жившие в Бресте, освоили этот ритм давно: гарнизоны приходят и уходят, а жизнь — остаётся.

Кривошеин остановил колонну на площади у ратуши. Немецкий комендант — гауптман, высокий, худощавый, в фуражке с высокой тульёй и серо-зелёном кителе без единой складки — уже ждал. Рядом стояли адъютант, два солдата, переводчик. Переводчик не понадобился: гауптман говорил по-русски, медленно, с акцентом, но правильно.

— Гауптман Мюллер. Комендатура Брест-Литовска. Уполномочен передать гарнизон командованию Красной Армии.

Кривошеин вылез из люка — невысокий, коренастый, с лицом, не выражавшим ничего, кроме деловитости.

— Комбриг Кривошеин. Двадцать девятая танковая бригада. Принимаю.

Рукопожатие вышло коротким, формальным. Мюллер протянул папку: акт передачи, схема размещения немецких частей, список объектов. Кривошеин передал начальнику штаба. Тот раскрыл, пробежал глазами.

Чуйко наблюдал из башни, стоя в двадцати метрах за командирской машиной. Гауптман Мюллер держался подтянуто и спокойно, с манерами человека, привыкшего к порядку. Китель идеальный, сапоги начищенные, несмотря на полевые условия. Немецкие солдаты рядом такие же: прямые, чистые, снаряжение подогнано, оружие в чехлах, но чехлы расстёгнуты.

Посмотрел на своих. Комбинезоны в масле, лица закопчённые, танковые шлемы потёртые, кожа потрескалась. Проценко в промасленной гимнастёрке, руки чёрные по локоть. Заряжающий Кибальчич, зубы в махорочной желтизне, на сапоге заплата из куска автомобильной камеры. Нормально. Танкисты, не на параде. Но рядом с немцами выглядели иначе.

Процедура передачи заняла сорок минут. Мюллер провёл Кривошеина по карте: казармы, склады, водопровод, электростанция. Мостов два через Буг, один через Мухавец. Все целы. Крепость отдельно: четыре укрепления, казематы, казармы на три тысячи человек. Повреждения от штурма незначительные, гарнизон восстановил то, что разрушил.

— Крепость в хорошем состоянии, — сказал Мюллер. — Мы старались не повреждать сверх необходимого.

Кривошеин кивнул. Не поблагодарил.

Слез с танка, когда Кривошеин ушёл с Мюллером к крепости. Остальные командиры рот получили задачи: расставить машины, выставить охранение, принять у немецких часовых посты. Всё буднично, без торжественности — как принимаешь смену на заводе.

Вот тут Чуйко увидел фотоаппарат.

Мюллеров адъютант — молодой лейтенант с круглым лицом и внимательными светлыми глазами — стоял чуть в стороне и фотографировал. Не площадь, не ратушу. Танки. Советские танки. Методично, спокойно, не скрываясь: щелчок — перевод кадра — щелчок. «Лейка», компактная, чёрная.

БТ-7 Чуйко, щелчок. Башня крупным планом, щелчок. Ходовая часть, щелчок. Антенна, щелчок. Бортовой номер, щелчок.

Подошёл.

— Что снимаете?

Адъютант поднял голову. Улыбнулся — вежливо, открыто.

— На память. Красивые машины.

Русский — хуже, чем у Мюллера. Акцент тяжелее, фразы короче. Но понятно.

— Память — это наши лица. А вы снимаете ходовую.

Адъютант не смутился. Убрал камеру в футляр, застегнул, повесил на плечо. Улыбка осталась.

— Привычка. Я — инженер. До армии. Мне интересна техника.

Инженер — может быть. А может — офицер разведки, которому приказано зафиксировать всё, что можно: типы машин, вооружение, числа, номера частей. Открытая разведка, законная, прикрытая вежливостью. Союзники. Формально.

Не стал спорить — развернулся и пошёл к своей машине. За спиной — тихий щелчок «Лейки». Адъютант снимал его спину. Или — номер на башне.

К полудню немцы начали уходить. Колонна выстроилась на западной окраине — та самая, которую Чуйко видел на подъезде, только длиннее. Танки, бронетранспортёры, грузовики, тягачи с орудиями на прицепе. Моторы работали ровно, почти бесшумно — непривычно после рёва советских дизелей. Выхлоп лёгкий, бензиновый. Двигатели прогретые, обслуженные.

Стоял на обочине — Кривошеин приказал выставить наблюдение на маршруте выхода, «для контроля». Контроль означал: считать. Чуйко считал.