Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 49)

Рудель кивнул. Посмотрел на лётное поле. Из четырнадцати «Штук» его группы вернулись девять. Пять не вернулись. Из второй группы — восемь. Из третьей — десять. Итого: двадцать семь из сорока двух. Пятнадцать «Штук» потеряно. Плюс три «мессершмитта» из прикрытия.

Восемнадцать машин. За один вылет.

Результат: одно прямое попадание в «Марат», повреждения. Один эсминец потоплен. Один тральщик повреждён. «Октябрьская революция» не пострадала.

Рудель сел на ящик у капонира. Достал флягу, отпил воды. Он попал. Лично попал в «Марат». Видел вспышку, видел дым. Но корабль не затонул. Горел, дымил, потерял башню — и продолжал стрелять. Из трёх оставшихся башен шёл огонь, стволы поворачивались, и снаряды по-прежнему уходили на юг, к дорогам, по которым шли немецкие колонны.

Подошёл Фишер, начальник штаба авиагруппы, с блокнотом.

— Штаб группы армий запрашивает результаты.

— Передайте: «Марат» повреждён, одна башня выведена из строя. Эсминец потоплен. Тральщик повреждён. Наши потери: пятнадцать Ю-87, три Bf-109.

Фишер записал. Потом поднял глаза.

— Повторный вылет?

— Не сегодня. И не завтра. Через неделю, может быть, если дадут пополнение. Восемнадцать машин, Фишер. У нас нет столько запасных.

Фишер помолчал. Потом спросил то, что Рудель не хотел обсуждать:

— Откуда они знали? Истребители были в воздухе до того, как мы пересекли линию фронта. С прикрытием — и то потеряли половину. Без прикрытия — потеряли бы все.

Рудель посмотрел на него. Ответа у него не было. Колокольни. Наблюдатели. Что-то ещё, чего он не понимал. Русские видели их задолго до того, как должны были увидеть. Каждый раз. Без исключений. И пока эта загадка не будет разгадана, каждый налёт на Кронштадт будет стоить эскадры.

Рудель не ответил. Допил воду из фляги. Закрутил крышку. Ответа у него действительно не было, и говорить то, чего не знаешь, он не любил.

Он не узнал. Ни в этот день, ни позже. Станции РУС-2 стояли на своих позициях, тихие, незаметные, и их операторы — двадцатилетние выпускники радиотехникумов, обученные по программе, которую кто-то в Москве утвердил ещё в тридцать восьмом году, — продолжали видеть немецкие самолёты за сто километров, и продолжали поднимать перехватчиков, и продолжали выигрывать те двадцать минут, которые отделяли перехват от катастрофы.

Трибуц позвонил Жукову в девять утра.

— Товарищ генерал армии, Трибуц. Сегодня в шесть пятьдесят авиация противника нанесла массированный удар по кораблям в Кронштадте. До сорока пикировщиков с истребительным прикрытием.

— «Марат»?

— Одно прямое попадание. Вторая башня выведена из строя. Пожар ликвидирован. Корабль на плаву, три башни боеспособны. Потери экипажа: убитые и раненые.

— «Октябрьская»?

— Не пострадала.

— Эсминцы?

— «Сильный» потоплен. «Зыбь» повреждён, сел на грунт.

Жуков помолчал. «Марат» с тремя башнями вместо четырёх — это минус четверть главного калибра. «Сильный» на дне. Плохо. Но «Марат» жив. Девять стволов продолжают работать. И «Октябрьская» — цела, ни царапины. Два линкора — один раненый, другой невредимый — это всё равно сила, которой у немцев на суше нечего противопоставить. Пока корабли стреляют, рубеж стоит.

— Потери противника? — спросил Жуков.

— Восемнадцать машин. Пятнадцать пикировщиков, три истребителя. Истребительная авиация фронта и корабельная зенитная артиллерия.

Восемнадцать из сорока двух. Почти половина. Жуков прикинул: чтобы повторить налёт такой же силой, немцам нужно либо перебросить эскадру с другого участка, либо ждать пополнения. И то, и другое — время. Неделя, может быть, десять дней.

— Владимир Филиппович. Ремонт второй башни?

— Предварительно — поворотный механизм требует замены. Неделя, может быть, десять дней.

— Десять дней без башни. Справитесь?

— Девять стволов. Для поддержки рубежа — достаточно. Но если повторят налёт и попадут ещё раз — в погреб или в машинное…

— Не повторят, — сказал Жуков. — Не скоро. Восемнадцать машин за утро — это цена, которую Люфтваффе не может платить часто. А мы сделаем так, чтобы цена росла. Усильте зенитное прикрытие. Я свяжусь с авиацией фронта — пусть готовят ответ.

Трибуц замолчал на секунду. Потом:

— Ответ?

— По аэродрому в Сиверской. Там сидят пикировщики. Чем меньше их останется на земле, тем меньше прилетит в следующий раз.

Положил трубку. Позвонил командующему авиацией фронта.

— Завтра на рассвете. Четвёрка штурмовиков по аэродрому Сиверская. На бреющем, внезапно. Цели — самолёты на стоянках, топливные склады. Не задерживаться: один заход и уход. Истребительное прикрытие — две пары.

— Есть.

На следующее утро, шестнадцатого сентября, четыре штурмовика вышли на аэродром Сиверская на высоте тридцать метров. Зенитки не успели — к тому моменту, когда расчёты добежали до орудий, штурмовики уже отстрелялись и уходили на север, прижимаясь к верхушкам деревьев. На лётном поле горели три «Штуки» у капониров, бензозаправщик и склад запасных частей. Ещё два Ю-87 получили осколочные повреждения.

Рудель стоял на краю лётного поля и смотрел на воронки, на горящие машины, на людей, которые тушили, оттаскивали, кричали. Три «Штуки» — из тех двадцати семи, что вернулись вчера. Теперь двадцать четыре. Минус три от бомбёжки аэродрома, которой не было ни разу за весь месяц. Русские не просто перехватывали — русские наносили ответный удар. Новое. Опасное. Рудель стоял и думал о том, что война в воздухе над Ленинградом идёт не так, как планировали.

Жуков узнал о результатах налёта на Сиверскую в полдень. Три уничтоженных пикировщика, два повреждённых, бензозаправщик. Мелочь по масштабам войны. Но не по масштабам Ленинграда, где каждый «лаптёжник» на одну сторону весов, а каждый ствол «Марата» — на другую.

Он открыл блокнот и дописал: «Потери Л/в за налёт на Кронштадт: 18 машин. Потери Л/в за наш налёт на Сиверскую: 3+2. Итого за 2 дня: минус 23 машины у противника. Повторный налёт на Кронштадт — не ранее чем через 10–14 дней. Ремонт 2-й башни — 10 дней. Успеваем.»

Успеваем. Слово, которое Жуков не любил, потому что оно подразумевало гонку. Но гонку он вёл — и пока вёл с опережением. «Марат» починят раньше, чем немцы соберут силы для нового налёта. И когда соберут — перехватчики снова будут в воздухе за двадцать минут до подлёта, и зенитки будут стрелять точнее, и лётчики вроде Северова, которые два месяца учились бить «Штуки», будут бить их ещё лучше.

Положил блокнот в карман. Встал. Пошёл к телефону — нужно было звонить командирам участков, проверять, как отбит утренний штурм, считать потери, двигать фишки. Война не ждала, пока он думал.

Глава 33

Берег

Капитан-лейтенант Фёдор Ильич Зубков командовал баржей Т-44 четвёртый год и за эти четыре года выучил о Ладоге одну простую вещь: озеро не прощает.

Ладога не море, но и не пруд. Волна короткая, злая, не океанская, которая поднимает и опускает, а рваная, бьющая в борт, как кулак. Речная баржа, плоскодонная, рассчитанная на тихую воду каналов и рек, в такой волне — как бумажный кораблик в луже, по которой топают сапогом.

Т-44 была именно такой баржей. Тридцать метров длины, восемь ширины. Борт деревянный, обшитый железом, которое ржавело с первого дня и к четвёртому году превратилось в кружево. Мотор дизель, капризный, как старый кот: то работает, то нет, и предсказать невозможно.

Двадцатого сентября Зубков принял на борт двести тонн, муку и консервы, полная загрузка. Баржа просела до ватерлинии, борт над водой сорок сантиметров. В хорошую погоду достаточно. В плохую вопрос.

Погода была плохая. С утра дул юго-западный, порывами до четырёх баллов. Для моря ничего, прогулочный ветер. Для Ладоги вариант рабочий. Волна полтора метра, с гребешками. Зубков посмотрел на озеро с причала в Осиновце и подумал то, что думал каждый раз: не хочу. И, как каждый раз, пошёл на борт.

Осиновец за последние три недели изменился так, что Зубков не узнавал места, в которые заходил до войны. Тогда здесь был деревянный причал для рыбацких лодок, два сарая и контора с табличкой «Ленинградское речное пароходство, пристань Осиновец». Теперь одиннадцать причалов, сколоченных из свежих брёвен, уходящих в воду на тридцать-сорок метров. Склады, землянки, зенитные батареи. Грузовики, подвозящие муку и консервы. Очереди людей, ожидающих погрузки на баржи, — тех, кого эвакуировали уже не поездами, а водой.

Зубков видел, как порт рос — неделю за неделей, причал за причалом. В первую неделю три причала, беспорядок, грузчики не знали, куда нести. Во вторую — пять причалов, склады, графики. В третью — десять, зенитки, прожектора. Порт учился, как учится живой организм: быстрее грузить, точнее стрелять, лучше прятать баржи от бомбёжки. Каждый день — что-то новое. Не агония. Строительство.

Баржа вышла из Осиновца в четырнадцать ноль-ноль. Курс — на Кобону, восточный берег, сорок километров по воде. В мирное время — четыре часа хода. Сейчас — столько же, если повезёт. Если не повезёт — дольше. Или никогда.

Конвой: три баржи, две с грузом, одна с людьми. Сопровождение — катер МО, маленький, с пулемётами и орудием. Против немецкого бомбардировщика — что мышь против кошки. Но катер был, и его пулемёты смотрели в небо.

Зубков стоял в рубке. Рубка — громкое слово для фанерной будки, в которой помещались штурвал, компас и человек, если человек не слишком широк в плечах. Зубков был широк, и бока его упирались в стенки, и он чувствовал каждый удар волны телом.