Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 31)

Теперь танки.

Этого момента он ждал с первого дня в Ленинграде. С того часа, как приказал: танковую группу не трогать. Ни одного танка на затыкание дыр. Кулак. Молот, который ждёт наковальни.

Наковальня была готова. Немцы втянулись в коридор прорыва. Три километра вглубь, восемь в ширину. Впереди у них открытое шоссе. Позади, отсечённые огнём транспортёров, вторые эшелоны. Они шли вперёд, потому что вперёд было можно, а назад уже опасно.

— Танковая группа, — сказал Жуков. — Выдвижение. Удар во фланг прорыва с востока. Маршрут: через лес, по просеке, выход к шоссе в районе отметки двести три. Атака с ходу.

Приказ ушёл по проводу. Кабель закопан на метр, не перебьют.

Двадцать КВ-1 и тридцать Т-34, простоявшие в лесу девять суток, замаскированные, заправленные, с полным боекомплектом, завели моторы. Рёв дизелей прокатился по лесу, распугав птиц, которые ещё оставались в этом лесу, несмотря на войну. Птицы улетели. Танки пошли.

КВ-1 выходили из леса на фланг немецкой колонны в одиннадцать сорок. Немецкие танкисты увидели их с расстояния восемьсот метров и в первые секунды не поверили. КВ они видели и раньше, в Прибалтике. Но там их было по два-три, россыпью. Здесь КВ появились оттуда, откуда их не ждали: с фланга, из леса, который на немецких картах был помечен как непроходимый для тяжёлой техники.

Лес был проходим. Жуков проверил лично, на четвёртый день, проехав по просеке на «эмке» и замерив ширину. Три с половиной метра. КВ-1 в ширину три метра двадцать. Прошёл.

Первый КВ открыл огонь с семисот метров. 76-миллиметровый снаряд пробил «тройку» в борт, прошёл навылет и ушёл в землю за ней. «Тройка» вспыхнула. Второй КВ ударил по «четвёрке», стоявшей на шоссе. Башню заклинило, экипаж полез наружу. Третий, четвёртый, пятый, они выходили из леса один за другим, разворачиваясь веером, и каждый нёс на себе сто миллиметров лобовой брони, которые не мог пробить ни один немецкий танк на поле боя.

«Тройки» стреляли в ответ. Снаряды их 50-миллиметровых пушек попадали в лобовую плиту КВ и отскакивали, оставляя вмятины. Как горох о стену. Экипажи «троек» это видели и понимали, что воюют против чего-то, с чем их оружие не справляется.

Т-34 ударили с другой стороны. Тридцать машин вышли на западный фланг коридора, перекрёстный огонь, колонна зажата на шоссе между лесом и рекой. Немецкие танки, вошедшие в прорыв, оказались без пехотной поддержки (пехота залегла под пулемётами 177-й на стенках коридора) и без подкреплений (транспортёры отсекли огнём вторые эшелоны).

Бой длился полтора часа. К часу дня коридор был закрыт.

Самого боя он не видел. Видел карту, слушал доклады, передвигал фишки. Но когда в два часа пришла сводка потерь, он прочитал её дважды.

Уничтожено танков противника: тридцать шесть. Из них двенадцать от огня КВ-1, восемь от Т-34, девять от противотанковой артиллерии, семь от гранат и бутылок с зажигательной смесью (пехота 177-й добивала то, что остановилось). Подбито и брошено: ещё четыре. Потери пехоты противника: до восьмисот убитых и раненых, по предварительным оценкам. Шесть орудий.

Свои потери. Жуков прочитал эту часть медленнее.

Шесть КВ-1. Два сгорели: 88-миллиметровые зенитки, которые немцы выкатили на прямую наводку. Четыре подбиты, три из них можно восстановить в полевых условиях. Шесть Т-34: два от 88-миллиметровых, два подорвались на минах, два подбиты короткоствольными «четвёрками» в борт на ближней дистанции.

Пехота: тысяча сто убитых и раненых. 177-я дивизия потеряла семнадцать процентов личного состава за один день. Тяжело. Но дивизия боеспособна. И рубеж стоит.

В то же время, в шестидесяти километрах к юго-западу, в штабе 41-го моторизованного корпуса, генерал Рейнгардт читал доклад командира 6-й танковой дивизии.

Доклад был короткий. Рейнгардт любил короткие доклады, потому что длинные обычно означали, что командир прячет плохие новости за многословием. Этот командир не прятал.

Прорыв ликвидирован. Все достигнутые рубежи утрачены. Противник контратаковал тяжёлыми танками с двух флангов, одновременно накрыв тыловые коммуникации артиллерией неизвестного калибра с закрытых позиций. Позиции артиллерии не обнаружены. Попытки подавить ответным огнём результата не дали.

Потери за день: тридцать восемь танков безвозвратно, четыре подбиты. Из тридцати восьми двенадцать от тяжёлых танков, которые, цитата, «наши орудия не пробивают ни в лоб, ни в борт на дистанциях менее пятисот метров». Пехоты до восьмисот убитых и раненых. Шесть противотанковых орудий.

Рейнгардт отложил доклад. Встал, подошёл к карте. Лужский рубеж тянулся по ней жирной красной линией, и утром эта линия казалась ему тонкой, как нитка. Сейчас она выглядела иначе.

Артиллерия неизвестного калибра. Его начальник штаба, педантичный саксонец, подсчитал по воронкам: не менее 350 миллиметров. Такого калибра у русской полевой артиллерии быть не могло. Береговая? Корабельная? Но до моря сто тридцать километров. Железнодорожная? Возможно. Но откуда у русских 350-миллиметровые железнодорожные орудия?

Откуда у русских тяжёлые танки, которые не берёт 50-миллиметровая пушка? Это Рейнгардт знал: КВ-1 и Т-34 появились ещё в Прибалтике. Но там их было мало, по два-три, и они действовали поодиночке. Здесь ударили пятьдесят машин, разом, координированно, с двух флангов. Это не отчаянная контратака. Это спланированная операция. Кто-то на той стороне умел воевать.

Рейнгардт поднял трубку и позвонил Гёпнеру. Доклад был сух, точен, без эмоций.

— Прорыв ликвидирован. Потери значительные. Ввод в бой резервов не изменит ситуацию без подавления тяжёлой артиллерии противника. Рекомендую оперативную паузу для перегруппировки и подтягивания средств усиления. Необходимы 88-миллиметровые зенитные орудия для борьбы с тяжёлыми танками и авиаразведка для обнаружения железнодорожной артиллерии.

Гёпнер молчал. Потом:

— Сколько времени?

— Три дня. Минимум.

Три дня. Рейнгардт положил трубку и подумал о том, что за всю французскую кампанию ни разу не просил оперативной паузы. Ни разу. Франция сдалась за шесть недель, и ни один рубеж не стоил трёхдневной остановки. Здесь, на этой реке, в этих болотах, противник заставил его остановиться.

Рейнгардт ещё не знал, что пауза обойдётся ему дороже, чем он думал. Три дня для него. Три дня для Жукова. Три дня, за которые по железной дороге из Ленинграда уйдут ещё девяносто тысяч человек.

Был ещё воздух.

В десять утра, когда бой на земле шёл третий час, Люфтваффе подняло тридцать Ю-87, «Штуки», пикировщики. Задача: добить оборону на рубеже, разбить траншеи, подавить артиллерию. «Штуки» шли тремя группами по десять, с юго-запада, на высоте три тысячи метров, без истребительного прикрытия. Истребители были заняты на других участках, и командование решило: русские ВВС на этом направлении слабы, прикрытие не обязательно.

Три радарные станции засекли их за сто двадцать километров. Через минуту информация поступила на КП ПВО фронта. Ещё через минуту два истребительных полка получили приказ.

Шестьдесят машин поднялись с аэродрома Горелово за семь минут. Шли парами, ведущий и ведомый, набирая высоту на курсе перехвата. Встретили «Штуки» в сорока километрах от рубежа, до цели.

«Штуки» без истребительного прикрытия были уязвимы. Тихоходные, тяжело нагруженные бомбами, с ограниченным обзором назад. Пары истребителей атаковали сверху: ведущий бил по головной машине, ведомый прикрывал от стрелков. Первая «Штука» задымила и пошла к земле, разматывая за собой чёрный хвост. Вторая. Третья.

Строй развалился. Часть пикировщиков сбросила бомбы куда попало, в лес, в болото, в пустые поля, и повернула назад. Часть попыталась прорваться к цели, но пары истребителей преследовали их, не давая выйти на боевой курс.

Из тридцати Ю-87 четырнадцать были сбиты. Остальные шестнадцать ушли, не выполнив задачу. На земле, на позициях 177-й дивизии, не упала ни одна бомба.

Рейнгардт узнал об этом через час. Начальник штаба доложил: авиаподдержка не состоялась, потери Люфтваффе четырнадцать машин, русские знали о налёте заранее.

— Знали заранее, — повторил Рейнгардт. — Как?

Начальник штаба пожал плечами.

— Неизвестно. Их истребители были на курсе перехвата до того, как наши вышли на рубеж атаки. Будто знали, откуда и когда мы летим.

Рейнгардт не ответил. Он не знал слова «радар». Но он знал, что что-то изменилось. Что-то, чего не было в Польше, во Франции, в Прибалтике. Русские воевали по-другому. И ему нужно было понять, как именно, пока это «по-другому» не стоило ему корпуса.

Вечер. КП фронта.

Жуков сидел за столом. Перед ним лежала сводка, карта, три остывших кружки чая. За стеной блиндажа шёл мелкий дождь, первый за две недели, и земля пахла мокрой глиной.

Он поднял трубку и назвал номер. Щелчки, треск, гудки. Москва.

— Слушаю, — сказал Сталин.

— Товарищ Сталин, докладывает Жуков. Лужский рубеж. Сегодня противник нанёс удар по центральному сектору силами двух танковых дивизий. Прорыв на глубину три километра, фронт восемь. Прорыв ликвидирован контрударом танковой группы. Рубеж удержан.

— Потери?

— Наши: шесть КВ, из них три подлежат восстановлению. Шесть Т-34. Тысяча сто убитых и раненых, 177-я дивизия. Противник потерял до сорока танков, до восьмисот человек убитыми и ранеными. Авианалёт сорван, четырнадцать бомбардировщиков сбиты, до рубежа не дошли.