Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 30)

За шесть дней через Московский вокзал прошло сто шестьдесят восемь эшелонов. Двести две тысячи человек. Ещё тридцать тысяч ушли баржами по Ладоге. Итого за эти шесть дней, двести тридцать две тысячи.

Она записала эту цифру. Посмотрела на неё. Двести тридцать две тысячи. Это население среднего областного города. Целый город, пропущенный через один вокзал за шесть суток.

Плюс те, кого вывезли с начала войны. Начальник вокзала обронил цифру вчера, по телефону, не ей, но она услышала: четыреста тысяч. Итого больше шестисот тысяч. До миллиона ещё далеко.

Миллион. Нина не знала, откуда взялась эта цифра, кто её назвал, кто решил, что именно миллион нужно вывезти. Но цифра жила в воздухе вокзала, как запах мазута: все чувствовали, никто не обсуждал. Миллион, и точка. Ещё четыреста тысяч. Ещё полторы-две недели, если дорога продержится.

Если.

Про Мгу она знала не из сводок, а из разговоров путейцев, которые курили на запасных путях и говорили друг с другом так, как говорят люди, привыкшие к железу и расстояниям. Мга, узловая станция в шестидесяти километрах к юго-востоку. Через неё шли все составы на восток. Если немцы возьмут Мгу, дорога встанет. Не замедлится, не осложнится. Встанет. Намертво.

— Пока держится, — сказал путеец, затягиваясь папиросой до самого мундштука. — Но говорят, немец близко. Говорят, сорок километров.

Сорок километров. Два дневных перехода пехоты. Один рывок танковой колонны.

Закрыла блокнот. Встала. Вымыла руки под краном в углу каморки, холодная вода ударила по пальцам, и на секунду мир стал резким, ясным, как бывает после пощёчины. Она вытерла руки полотенцем, поправила волосы, вышла в зал.

Седьмой день начинался.

Последний эшелон за сутки уходил без четверти двенадцать ночи.

Нина стояла на перроне и смотрела, как состав трогается. Медленно, грузно, вагоны лязгали сцепками, колёса набирали ход. В окнах мелькали лица, некоторые прижатые к стеклу, некоторые повёрнутые внутрь, к своим. Последний вагон прошёл мимо неё, красный фонарь качнулся и поплыл в темноту, уменьшаясь, пока не стал точкой, пока не растворился.

Тишина. Перрон был пуст. Нина стояла одна, и ей казалось, что вокзал дышит вокруг неё, тяжело, как загнанная лошадь. Рельсы блестели в свете фонаря, уходя на восток, в темноту, в ту часть страны, где не стреляют, где дети спят в тёплых кроватях, где утром пахнет хлебом, а не гарью.

С юга шёл гул. Ровный, не смолкающий. Канонада. Она стала частью города, как шум Невы, как скрип трамваев. Только трамваи уже не ходили, а канонада не умолкала.

Достала из кармана папиросу. До войны не курила, считала это мужской глупостью. Начала на третий день, когда руки стали трястись и нужно было чем-то их занять. Чиркнула спичкой. Затянулась. Дым был горький, царапал горло, но руки успокаивались.

Муж на Кировском. Токарь, шестой разряд, бронь. Уехать не может. Она и не просила. Какой смысл просить о том, на что человек не согласится? Петя останется у станка, и она останется у доски, и так будет, пока всё не кончится. Как кончится, она старалась не думать.

Тысяча двести. Каждый эшелон, тысяча двести человек. Тысяча двести, которые завтра проснутся не под бомбами. Тысяча двести, за которых отвечает расписание, составленное её рукой, мелом, на чёрной доске, в зале Московского вокзала города Ленинграда.

Докурила. Бросила окурок на рельсы. Посмотрела на часы. Четыре часа до первого утреннего.

Пошла в каморку. Легла на топчан, не раздеваясь. Закрыла глаза.

В голове, как эшелон, уходящий в темноту, проплыла последняя мысль: ещё четыреста тысяч. Ещё полторы недели. Если дорога продержится.

Уснула. Рельсы за стеной гудели: шёл порожняк, возвращался за следующей тысячей.

Глава 21

Луга

Жуков стоял на КП 177-й дивизии, в шести километрах от переднего края, и слушал. Не смотрел. Слушал. Потому что артподготовку сначала слышишь, а потом видишь: сначала глухой, утробный гул, будто земля кашляет, потом нарастающий рокот, сливающийся в сплошную стену звука, и наконец вибрация, которая проходит через ноги, через живот, через грудную клетку. Блиндаж, врытый в холм, дрожал. С потолка сыпалась земля, мелкая, сухая, как мука.

Сотни стволов. Жуков определил на слух: 105-миллиметровые, основная масса. Тяжёлых мало, значит, Гёпнер экономит крупный калибр. Или его у него мало. На Западном фронте немцы начинали артподготовку с тяжёлых, а здесь шли дивизионным калибром. Это или спешка, или нехватка снарядов. И то, и другое было хорошей новостью.

Связист у телефона, бледный, с прижатой к уху трубкой, докладывал по секундам:

— Передний край под огнём. Первая и вторая траншеи. Огонь плотный, но не по всему фронту. Сосредоточен на центральном участке, от высоты сто четырнадцать до развилки дорог. Восемь километров.

Восемь километров. Жуков отметил на карте. Именно там, где он ожидал. Центральный сектор, самый прямой путь на север, к Гатчине, к городу. Рейнгардт не стал мудрить, ударил в лоб. Классика.

— Потери?

— Пока неизвестно. Связь с батальонами держится. Блиндажи выдерживают.

Блиндажи выдерживали. Три наката, которые Жуков приказал в первый же день. 105-миллиметровый снаряд пробивает два наката. Три не пробивает. Разница в одном ряду брёвен. Разница в сотнях жизней.

Артподготовка длилась сорок минут. Потом смолкла. Не постепенно, а разом, как обрезанная ножом. Тишина была оглушительнее грохота. В этой тишине Жуков услышал то, чего ждал: треск моторов. Далёкий, ровный, нарастающий. Танки.

— Пехота за танками. Первая и шестая танковые дивизии. На переднем крае определяют «тройки», «четвёрки», штурмовые орудия. До тридцати единиц на участке прорыва.

— Тридцать, — повторил Жуков. Не много. Но и не мало для восьми километров. Четыре танка на километр фронта. Достаточно, чтобы продавить пехоту, если пехота побежит.

Пехота не побежала.

177-я дивизия, кадровая, третью неделю на позициях, успевшая вкопаться и пристреляться, встретила немецкие танки огнём из всего, что имела. Противотанковые ЗиС-3, вкопанные по щит, открыли на прямой наводке с восьмисот метров. Первая «тройка» задымила, встала, развернулась на перебитой гусенице. Вторая получила снаряд в борт и загорелась. Третья прошла дальше, но расчёт второго орудия перенёс огонь и накрыл её с фланга. Четвёрка, шедшая за тройками, остановилась и начала стрелять с места, по вспышкам.

Немецкая пехота залегла перед первой траншеей. Потом поднялась и пошла снова. Станковые пулемёты ударили с фланговых позиций, перекрёстным огнём. Пехота залегла опять. И снова поднялась.

Не вмешивался. Стоял у карты, слушал доклады, считал. Пока всё шло так, как он предвидел. Немцы давили на центр. Центр держался. Но первый удар это ещё не бой. Будет второй, третий. На третьем прогрызут.

Прогрызли на втором.

В девять тридцать, после пятичасового боя, немцы ввели свежий батальон пехоты и десять «четвёрок», которые до этого стояли в резерве за лесом. Ударили в стык между вторым и третьим батальонами 177-й, там, где траншея поворачивала и образовывала мёртвое пространство, не простреливаемое с фланга. Танки прошли через первую траншею, раздавили два пулемётных гнезда, и пехота за ними хлынула в прорыв, как вода в трещину плотины.

К одиннадцати часам немцы продвинулись на три километра вглубь обороны. Заняли развилку дорог. Перед ними открывался коридор на север, прямой, по шоссе, пятнадцать километров до тыла всего рубежа. Если ввести в коридор ещё один батальон танков, обороняющиеся окажутся в мешке.

Связист протянул Жукову трубку.

— Командир 177-й, товарищ генерал армии.

Голос в трубке был хриплый, надсаженный. За ним слышались разрывы.

— Товарищ генерал армии, прорыв на участке второго батальона. Глубина три километра. Ввожу резервный батальон на левый фланг, пытаюсь отсечь пехоту от танков.

— Не пытайтесь, — сказал Жуков. — Отведите резервный батальон на рубеж «Б», займите позиции по обе стороны шоссе. Задача: не дать противнику расширить коридор. Держите стенки. Дно коридора не трогайте.

Пауза. Командир дивизии переваривал. Не трогать дно коридора значило позволить немцам идти вперёд, вглубь. Это было против всего, чему учили.

— Понял, товарищ генерал армии.

Жуков положил трубку. Повернулся к начальнику артиллерии фронта, полковнику, который стоял у второго телефона.

— Транспортёры. Огонь по квадрату четырнадцать-шесть. Там вторые эшелоны Рейнгардта, подкрепления, которые идут на помощь прорвавшимся. Три залпа. Потом откат на два километра по ветке и смена позиции.

Полковник поднял трубку, продиктовал координаты. Через четыре минуты земля вздрогнула. Не так, как при артподготовке, когда вибрация идёт ровным фоном. По-другому. Один тяжёлый удар, от которого качнулся чай в кружке на столе. Потом второй. Третий. 356 миллиметров. Полтонны в каждом снаряде. Воронка десять метров в диаметре, пять в глубину.

Транспортёр ТМ-1–14, морской ствол на железнодорожной платформе, стоял на ветке в двадцати километрах за линией фронта. После каждого залпа паровоз откатывал его на два километра, меняя позицию. Найти и подавить цель, которая стреляет из-за горизонта и после каждого выстрела исчезает, было невозможно. Немцы это поймут через час. Но час в бою это вечность.

Батарея ТМ-1–180 ударила следом: 180 миллиметров, чаще, точнее. Шесть снарядов легли в район переправы через Лугу, где скопились грузовики и тягачи. Жуков не видел результата, но через десять минут наблюдатель доложил: на переправе пожар, движение остановлено.