Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 26)

Жуков не выразил ни удивления, ни удовлетворения. Просто принял к сведению.

— Какие силы в моём распоряжении?

— Три стрелковые дивизии из резерва Ставки. Они формируются в Вологде, через пять дней будут в Ленинграде. Авиация два истребительных полка из-под Москвы. Радары, Берг доводит пять новых станций, к концу недели будут готовы. В город в срочном порядке перебрасывается свежесформированная танковая группа, как ей распорядиться решите сами на месте.

Жуков побарабанил пальцами по колену — жест, который Сталин за ним знал, означавший не нервозность, а работу мысли.

— Флот?

— Кронштадтская эскадра. Корабельные орудия. Адмирал Трибуц подчиняется фронту, не наркомату ВМФ.

— Флот мне нужен не для парадов. Корабельная артиллерия это сто пятьдесят два миллиметра, береговая — сто тридцать. По колоннам на подступах, по скоплениям, по переправам.

— Договоритесь с Трибуцем. Он упрямый, но разумный.

— Товарищ Сталин. — Жуков наклонился вперёд, локти на коленях, голос стал ниже. — Ленинград я удержу. Но город нужно готовить к осаде.

— Вы говорили что не допустите блокады.

— Блокада и осада это несколько разные вещи, хотя в широком смысле разницы не видно.

— Георгий Константинович. Слушайте внимательно. — Он встал, подошёл к карте, ткнул карандашом в Ленинград. — Я допускаю, что коммуникации могут быть нарушены. Полностью. На длительный срок. Город может оказаться в окружении. Но нам всё же нужно постараться избежать подобного.

Жуков посмотрел на него. Что-то мелькнуло в глазах не удивление, скорее узнавание. Как будто Жуков слышал подтверждение того, что сам уже думал, но не решался сказать вслух.

— Исходите из худшего, — продолжил Сталин. — Город в кольце. Железная дорога перерезана. Остаётся Ладога, и то если удержим восточный берег. Ваша задача не только оборона. Ваша задача чтобы город выжил. Если посчитаете что можно нанести удар по противнику, то делайте это даже рискуя потерять танки, в городском бою они не слишком и нужны, главное постарайтесь сохранить экипажи.

— Продовольствие, без него много не навоюешь. — сказал Жуков. — Насколько я знаю готовился заранее.

— Продовольствие. — Сталин сел, взял со стола листок с набросками. — Продовольственные склады в городе подготовлены. Бадаевские склады разгружены, всё что можно было сделать сделано.

Жуков кивнул.

— Дальше, — сказал Сталин. — Стратегический запас. Завезти в город продовольствие из расчёта на два-три месяца. По минимальным нормам, по военным. Хлеб, крупы, консервы, масло. Хоть подготовка и велась, но на долго в случае чего этого не хватит.

— Два-три месяца на два с половиной миллиона… — Жуков считал в уме. — Это сотни эшелонов.

— Пятьсот. Примерно. Каганович обеспечит пропускную способность. На самом деле приказ уже отдан, нужно лишь проконтролировать на местах.

Жуков молчал. Потом сказал медленно:

— Вы это продумали заранее.

Это не был вопрос. Это была констатация. Сталин не ответил. Взял трубку, набрал номер. Ждал. Щелчки, треск, гудки.

— Жданов? — Голос в трубке был сонным, хриплым. Первый секретарь Ленинградского обкома спал, и это само по себе было проблемой, потому что война не спала.

— Андрей Александрович. Говорит Сталин.

Голос мгновенно стал другим — ясным, чётким, с той особенной готовностью, которая появляется, когда человек понимает, что каждое слово будет иметь последствия.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Сколько гражданского населения в Ленинграде на сегодняшний день?

— Около двух миллионов четырёхсот тысяч, товарищ Сталин. С пригородами до трёх миллионов.

— Сколько вывезли с начала войны?

— Четыреста тысяч. В основном дети, семьи военнослужащих, часть заводских рабочих.

Четыреста тысяч из трёх миллионов. Мало. Катастрофически мало.

— Андрей Александрович. Слушайте внимательно и записывайте. Первое: начать массовую эвакуацию гражданского населения из Ленинграда. Масштаб не менее миллиона человек в течение месяца. Дети, женщины, старики, нетрудоспособные в первую очередь. Направление: Вологда, Череповец, Ярославль, Киров. Формат: плановая эвакуация, организованная, без паники.

Тишина в трубке. Потом:

— Миллион, товарищ Сталин? Это… это пятьдесят эшелонов в сутки. У нас пропускная способность узла…

— Каганович обеспечит пропускную способность. Ваша задача организовать людей. Списки, пункты сбора, транспорт до вокзалов. Если нужно пусть идут пешком.

— Товарищ Сталин, если мы объявим такую эвакуацию, в городе начнётся паника. Люди решат, что мы сдаём Ленинград.

— Не объявляйте. Делайте. Тихо, организованно, район за районом. Через райкомы, через домоуправления, через заводские комитеты. «Плановое перемещение населения в связи с оборонными нуждами.» Формулировку подберите сами, вы умеете.

— А рабочие? Кировский завод, Ижорский…

— Рабочие остаются. Заводы должны работать. Но семьи рабочих вывозить. Человек у станка работает лучше, если знает, что его дети в безопасности.

Жданов молчал. Сталин ждал. Он знал Жданова — человек не глупый, не трусливый, но осторожный. Привык согласовывать, проверять, перестраховываться. На мирное время хорошее качество. Но на войне опасное.

Сталин положил трубку, посмотрел на Жукова. Тот сидел в кресле, скрестив руки на груди, и выражение его лица было таким, какое бывает у человека, наблюдающего хирургическую операцию: профессиональный интерес, смешанный с пониманием, что на столе — живой человек.

— Когда вы прилетите в Ленинград, проверьте лично, — сказал Сталин. — Что Жданов выполнил. Если не выполнил, то доложите мне. Я найду того, кто выполнит.

— Понял.

— И ещё. — Сталин встал, подошёл к карте. — Лужский рубеж. Сколько он продержится вопрос. Но каждый день играет нам на руку. Но это мы уже обсудили.

Жуков поднялся. Выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу кителя. Лицо стало другим жёстче, собраннее, как у боксёра перед выходом на ринг.

— Товарищ Сталин.

— Слушаю.

— Мне нужна свобода действий. Полная. Если я решу снять дивизию с одного участка и перебросить на другой без согласования с Москвой. Если я решу расстрелять командира, бросившего позицию, без трибунала, на месте. Если я решу контратаковать, когда все вокруг кричат «отступать», без приказа Ставки. Время на согласование это время, которого у меня не будет.

— Действуйте по обстановке. Отчитываетесь передо мной лично, раз в сутки. Если возникнет вопрос, который требует моего решения, — звоните, в любое время.

— Понял. — Жуков козырнул, развернулся, пошёл к двери. У порога остановился, обернулся. — Товарищ Сталин. Ленинград не сдам.

— Знаю, — сказал Сталин.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре — быстрые, тяжёлые, удаляющиеся. Жуков шёл воевать.

Глава 19

Жуков

Самолёт заходил на посадку с востока, со стороны Ладоги, и Жуков смотрел в иллюминатор, как человек, которому через час предстоит операция. Не на себе, а на ком-то, кого он ещё не видел, но уже знает диагноз. Город лежал внизу, огромный, серо-зелёный, расчерченный каналами и проспектами, и дымил. Дымил по-рабочему, не по-пожарному: трубы Кировского, Ижорского, «Электросилы». По Неве шли баржи. По улицам двигались грузовики, крохотные сверху, как жуки на скатерти. Ленинград не выглядел умирающим. Ленинград выглядел городом, который ещё не понял, что ему угрожают.

Но южнее, за Пулковскими высотами, за Гатчиной, за лесами, горизонт был другим. Серая полоса дыма тянулась с юго-запада на восток, и она не рассеивалась. Там стояла война. Сто тридцать километров, если по прямой. От Кронштадта до Луги и того больше. Жуков прикинул и запомнил цифру. Она ему ещё понадобится.

Комендантский аэродром. Полоса, обложенная мешками с песком, зенитная батарея на дальнем конце, две маскировочные сетки, натянутые над капонирами, в которых стояли истребители. «Ишаки», И-16. Старьё, но лучше, чем пустое небо.

Ворошилов ждал у полосы. Рядом стояли адъютант, «эмка» с работающим мотором и полковник из штаба фронта с папкой под мышкой. Ворошилов стоял прямо, как на параде, подбородок вверх, левая рука за спиной. Жуков знал эту позу. Ворошилов всегда так стоял, когда хотел выглядеть спокойнее, чем был.

— Климент Ефремович.

— Георгий Константинович.

Пожали руки. Короткое, крепкое пожатие. Ворошилов смотрел ему в глаза, и в этом взгляде было всё, что не нужно произносить вслух: он знал, зачем Жуков прилетел. Знал, что это значит для него лично. Знал, и держался.

— Как обстановка? — спросил Жуков, хотя уже знал ответ. Знал из сводок, из разговора со Сталиным, из того, что видел с воздуха. Но хотел услышать от Ворошилова. Не цифры, а интонацию.

— Рубеж держится, — сказал Ворошилов. И добавил, глядя мимо Жукова, куда-то в сторону зенитной батареи: — Пока.

Пока. Честное слово. Ворошилов был храбрый человек. Храбрости ему было не занимать. Но храбрость это когда ты бежишь с шашкой на врага. А здесь нужно было другое. Здесь нужно было сидеть в штабе, читать донесения, считать снаряды, двигать дивизии на карте, как шахматные фигуры, и убивать не врагов, а собственные иллюзии. Каждый день. По десять раз. Без перерыва на сон.

В штабе фронта Жуков провёл сорок минут. Этого хватило.