Роман Смирнов – Немыслимое (страница 34)

Вторая секунда. Эсэсовец справа дёрнулся к кобуре.

— Стоять! — Голос Трескова, тот самый, командирский, который останавливает людей, как останавливает поезд стоп-кран: мгновенно. — Покушение! Никому не двигаться! Охрана, оцепить здание! Никого не впускать и не выпускать!

Приказ. Знакомая форма, знакомый голос, знакомая интонация. Эсэсовец подчинился: не потому что думал, а потому что приказ был отдан голосом, которому подчиняются, и в хаосе первых секунд привычка сильнее мысли. Рука замерла на кобуре. Застыл.

Третья секунда. Тресков повернулся к Клюге. Клюге стоял, белый, рот открыт, глаза на тело, лежащее на карте.

— Фельдмаршал. Берите командование на себя. Свяжитесь с командующими групп армий. Фюрер мёртв. Армия должна сохранить управление.

Клюге не ответил. Смотрел.

Четвёртая секунда. Гальдер, единственный, кто двигался. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на тело. На Трескова. На Шлабрендорфа, который стоял с пистолетом в опущенной руке, и на лице его было выражение не торжества и не ужаса, а пустоты, той, которая бывает после, когда действие совершено и ничего нельзя изменить.

Гальдер сказал тихо, так, что услышали только Тресков и Кейтель:

— Наконец.

Кейтель повернулся к нему. На лице не было ни гнева, ни ужаса. Только растерянность. Растерянность человека, который двадцать лет кивал и вдруг обнаружил, что кивать некому.

Пятая секунда. Тресков шагнул к телефону. Аппарат стоял на столике у стены, внутренняя связь ставки. Снял трубку.

— Коммутатор. Берлин, штаб армии резерва. Бендлерштрассе. Генерал Ольбрихт. Срочно.

Щелчки. Гудки. Треск. Семьсот километров проводов между Вольфшанце и Берлином, и каждый километр коммутатор, и каждый коммутатор телефонистка, заказывающая следующий, и так двадцать минут. Тресков ждал, прижав трубку к уху, и за спиной у него восемь человек ждали тоже, не двигаясь, потому что приказ «не двигаться» ещё стоял в воздухе. На двадцать второй минуте на той стороне сняли трубку.

Ольбрихт ответил на первом гудке. Ждал.

— «Валькирия», — сказал Тресков.

Одно слово. Три слога.

Положил трубку. Повернулся к залу.

За столом восемь человек, и тело на карте, и вода на полу, и запах пороха, и тишина, которая звенела, как звенит воздух после взрыва. Эсэсовцы оба, у стены, руки на кобурах, глаза на Трескова, и в глазах не было ни ненависти, ни решимости, только ожидание. Ожидание приказа, потому что тот, кто отдавал приказы, лежал на карте, и приказы должен был отдавать кто-то другой, и Тресков был единственным в комнате, кто говорил.

— Господа, — сказал Тресков. Голос ровный. Руки за спиной. — Фюрер мёртв. Генерал-полковник Бек в Берлине принимает на себя обязанности главы государства. Командование вермахтом переходит к генерал-фельдмаршалу фон Вицлебену. Приказ армии: сохранять спокойствие, выполнять распоряжения командования. Части СС расформировываются и переходят в подчинение армии.

Слова заученные. Текст, который они с Остером составили год назад, в квартире Бека, за коньяком, и который Тресков повторял про себя каждый вечер, как повторяют молитву, не потому что верил, а потому что молитва должна быть наготове.

Клюге молчал. Кейтель молчал. Йодль молчал. Браухич опустил голову, и Тресков не мог понять, что на его лице: облегчение или ужас. Гальдер смотрел поверх очков, и на его лице не было ничего, кроме арифметики: произошло то, что должно было произойти, и теперь нужно считать заново.

— Охрана, — сказал Тресков, обращаясь к эсэсовцам. — Оцепить здание. Связь только через штаб ГА «Центр». Никаких звонков вовне без моего разрешения. Это приказ.

Старший эсэсовец, унтерштурмфюрер, молодой, с лицом, на котором шок ещё не превратился в мысль, козырнул. Привычка. Приказ отдан офицером, офицер старше по званию, приказ выполнять. Тело на столе потом, разобраться потом, кто виноват потом. Сейчас приказ.

Тресков кивнул Шлабрендорфу. Шлабрендорф убрал пистолет в кобуру. Застегнул клапан. Движения те же, что утром, когда одевался: точные, без спешки. Человек, который только что убил главу государства, застёгивает кобуру, как застёгивает пуговицу.

Они вышли через служебную дверь. Кухня пустая, повар убежал. Коридор тёмный, узкий, с запахом капусты и хлорки. Дверь на улицу незапертая. Снег. Парковка. «Кюбельваген», ключи в замке, как договорено. Шлабрендорф за руль. Мотор завёлся с первого раза.

До аэродрома четыре километра. Дорога через лес, по расчищенной просеке, мимо бараков, мимо часовых, которые не знали и не остановили. Четыре минуты.

«Шторьх» стоял на полосе. Пилот, капитан люфтваффе, из надёжных, абверовский, сидел в кабине, мотор прогрет. Увидел «кюбельваген», кивнул. Тресков и Шлабрендорф поднялись по стремянке, сели на заднее сиденье. Пилот обернулся:

— Берлин?

— Берлин, — сказал Тресков.

«Шторьх» разбежался по полосе, оторвался от земли. Лёгкий, фанерный, с мотором, который гудел тонко, как шмель. Вольфшанце уменьшалось внизу: бараки, дорожки, лес, забор. Сверху ничего необычного. Тот же лес, тот же снег, тот же забор. Только внутри одного из бараков лежал человек, который ещё утром был фюрером Германского рейха.

Тресков смотрел в окно. Восточная Пруссия проплывала внизу: плоская, белая, с тёмными квадратами деревень и тонкими линиями дорог. Где-то на востоке фронт, семьсот километров, на котором стояли три миллиона немецких солдат, и эти солдаты через час узнают, что фюрер мёртв, и каждый из них будет решать: подчиниться или нет. Армия подчинится, потому что армия подчиняется командованию, а командование Гальдер, Клюге, Вицлебен. СС вопрос. Гиммлер в Житомире, далеко, и Мюллер в Берлине, близко, и если Мюллер сделает то, что обещал, Гиммлер узнает последним.

Шлабрендорф сидел рядом, молча. Руки на коленях, пальцы переплетены. Лицо бледное, не от холода. Он не трясся, не плакал, не смеялся. Он был пуст, как бывает пуст сосуд, из которого вылили всё, что в нём было, и на дне ничего.

— Фабиан, — сказал Тресков.

Шлабрендорф повернулся.

— Ты сделал то, что должен был.

Шлабрендорф кивнул. Не ответил. Повернулся обратно к окну.

«Шторьх» летел на юго-запад, к Берлину. Три часа. Через три часа они сядут в Темпельхофе, и Ольбрихт будет ждать, и «Валькирия» будет работать, и караульный батальон будет стоять у рейхсканцелярии, и Бек у микрофона. Или не будет, и тогда всё, что произошло в зале совещаний, окажется не переворотом, а убийством, и за убийство крюк.

Тресков не думал о крюке. Думал о фронте, о том, который через час останется без верховного командования, и о том, что Гальдер должен удержать управление, и что Клюге должен перестать молчать и начать командовать, и что Лееб на Севере и Рундштедт на Юге должны получить приказ и подчиниться, и что всё это хрупко, как лёд на Ладоге, двадцать сантиметров, которые могут выдержать, а могут треснуть.

Но лёд держал. Пока держал.

Внизу Восточная Пруссия, поля, леса, дороги. Впереди Берлин. Позади Вольфшанце, где тело на карте, и вода на полу, и запах пороха, и мир, который стал другим.

Двенадцатое декабря тысяча девятьсот сорок первого года. Два часа пополудни. Высота тысяча метров. Температура минус пятнадцать. Курс юго-запад. Германия летела в будущее, которого никто не знал.

Глава 21

Валькирия

Ольбрихт снял трубку в двенадцать часов тридцать одну минуту. Одно слово, «Валькирия», и он положил трубку, и положил руки на стол, ладонями вниз, и десять секунд сидел неподвижно, потому что за эти десять секунд нужно было перестать быть генералом, который полтора года ждал, и стать генералом, который действует.

На одиннадцатой секунде он встал.

— Лейтенант, — сказал он адъютанту, стоявшему у двери. Голос обычный, рабочий, без надрыва. — Пакет «Валькирия». Из сейфа. Немедленно.

Адъютант знал, где пакет. Адъютант был в заговоре осторожно, не до конца, как бывают в заговоре люди, которые не решились до конца, но и не отказались, и поэтому стоят у двери и ждут. Открыл сейф, достал конверт, большой, серый, с красной полосой «Секретно. Вскрыть по приказу командующего». Положил на стол.

Ольбрихт вскрыл конверт ножом для бумаг, аккуратно, по краю, не рвя. Внутри четыре листа, каждый приказ, каждый подписан заранее, дата пустая. Ольбрихт вписал: «12 декабря 1941 года». Чернила чёрные, почерк ровный.

Приказ первый: караульному батальону берлинского гарнизона занять рейхсканцелярию, министерство пропаганды, здание гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Командир батальона, гауптман, кадровый, не нацист. В заговоре? Нет. Солдат, который выполняет приказы. Приказ подписан генералом. Генерал — Ольбрихт. Этого достаточно.

Приказ второй: запасной пехотной бригаде блокировать казармы СС в Лихтерфельде, перекрыть выезды, никого не впускать и не выпускать. Командир бригады, полковник, кадровый, не нацист. Выполнит.

Приказ третий: роте комендатуры Берлина занять центральный телефонный узел на Винтерфельдтплац и радиостанцию на Мазуреналлее. Связь под контролем армии. Никаких передач без санкции штаба.

Приказ четвёртый: всем частям берлинского гарнизона подчиняться только штабу армии резерва. Любые приказы из других источников игнорировать.

Четыре листа. Четыре приказа. Четыре подписи. Ольбрихт передал их адъютанту:

— Разослать. Фельдъегерями. Немедленно. Командирам — лично в руки. Подтверждение исполнения — мне по телефону.