Роман Смирнов – Немыслимое (страница 15)

Карбышев знал это с третьего курса Николаевского инженерного училища, и с тех пор прошло сорок лет, и ни одна война, ни одна революция, ни один лагерь не вытряхнули из него эту цифру. Семь суток. Четырнадцать. Ноль. Арифметика, на которой держится всё, что он строит.

Пятнадцатого октября, когда пришло донесение о падении Калинина, Карбышев стоял на Можайской линии, в двенадцати километрах западнее Можайска, и смотрел, как бетономешалка заливает раствор в опалубку дота номер тридцать семь. Дот был из второй очереди — тех, которые начали в сентябре, когда первая очередь была закончена на шестьдесят процентов и руки дошли до второстепенных участков. Стены — метр, как по его проекту тридцать девятого года. Бронезаслонка на амбразуре — из корабельной стали, поставки с Балтийского завода. Два орудия: 76-миллиметровая УСВ и станковый пулемёт. Гарнизон — двенадцать человек.

Дот стоял правильно: бил вдоль фронта, перекрывая сектор перед соседним дотом, а на запад смотрел глухой бронированной стеной. Вся Можайская линия была построена так. Та линия, которую он проектировал против удара с запада, от Смоленска, через Вязьму, через Гжатск. Прямой путь. Логичный. Тот, по которому Наполеон шёл в 1812-м, и тот, по которому немцы пойдут в 1941-м. Должны были пойти.

Не пошли.

Донесение лежало в кармане шинели, и Карбышев носил его с собой третий час, и за эти три часа перечитал четыре раза, и каждый раз бумага говорила одно: Калинин взят. 3-я танковая группа Гота, до двухсот танков, прорвалась через Ржев и вышла к Волге. Направление — юго-восток, к Москве. Не с запада. С северо-запада.

С северо-запада. Карбышев стоял у дота номер тридцать семь и смотрел на карту: линия лежала длинной полосой с севера на юг, от Волоколамска до Калуги, и северный её фланг упирался в пустоту. Между Волоколамском и Клином — сорок километров без единого укрепления. Вот где была вся проблема.

Можайская линия строилась против западного удара. От Волоколамска на севере до Калуги на юге, двести тридцать километров, двести четырнадцать дотов по проекту, из которых построено восемьдесят шесть. Каждое минное поле лежит западнее траншеи. Каждый противотанковый ров пересекает дороги, ведущие с запада. Каждый сектор наблюдения смотрит на запад. И теперь удар приходит не с запада, а с северо-запада, и линия упирается своим северным флангом в восьмидесятикилометровый разрыв до Калинина, через который Гот и пойдёт.

Сами доты, если бы Гот пошёл по линии, свою работу делали. Бой ведут не вперёд, а вдоль фронта, в сектор соседа, и врагу всё равно, с какой стороны он на этот сектор зашёл. Но Гот по линии не пойдёт. Гот пройдёт мимо линии, через пустоту, и упрётся в Москву с северо-запада, не встретив ничего.

Температура упадёт ниже нуля через десять дней. Может, через семь.

Карбышев вернулся в штаб — барак при строительном управлении, фанерный, с печкой, от которой было больше дыма, чем тепла. Развернул карту. Большую, метровую, на которой каждый дот был обозначен кружком: красный — построен, жёлтый — строится, белый — только в проекте.

Волоколамский участок. Сорок километров, от Волоколамска до Клина. Здесь линия шла с юга на север, прикрывая западное направление. Всего на участке — двадцать два дота: четырнадцать построенных, восемь строящихся. Траншеи вырыты на половину протяжённости. Противотанковые рвы — на треть.

Гот шёл с северо-запада. Его танки выйдут к Волоколамскому участку не с запада, как закладывалось в проекте, а с севера или северо-востока, обходя линию. Если он обойдёт — линия бесполезна: четырнадцать дотов будут стоять и молчать, потому что стрелять им не в кого, враг прошёл мимо.

Карбышев взял карандаш. Не тот, которым пишут, — инженерный, твёрдый, Т4, которым чертят тонкие линии. Провёл линию от Калинина на юго-восток, к Клину. Сто двадцать километров. Потом от Клина — к Москве. Восемьдесят. Между Калинином и Клином — открытое пространство, леса, просёлки, деревни. Ни одного дота. Ни одного рва. Ни одной мины.

Ничего.

Он отложил карандаш. Сел. Потёр лоб ладонью — привычка, оставшаяся с тех лет, когда он проектировал Брестскую крепость и работал по ночам, и ладонь пахла тушью, а лоб — потом, и тушь смешивалась с потом, и утром на лбу оставалось чёрное пятно, которое жена вытирала мокрым полотенцем.

Жена умерла в тридцать пятом. Лоб теперь вытирать некому.

Он думал четыре минуты. Не дольше — дольше думать некогда, Гот в ста двадцати километрах, и каждый час расстояние сокращается. Четыре минуты, за которые Карбышев перебрал варианты, как перебирают инструменты в ящике: этот не подходит, этот сломан, этот — вот этот.

Вариант первый: новая бетонная линия на северном фасе, от Волоколамска до Клина, фронтом на северо-запад. Сорок километров — фундамент, опалубка, арматура, заливка, семь суток на схватывание. Месяц работы. Месяца нет, и температура уйдёт за ноль раньше.

Вариант второй: бросить северный фланг, отвести сибиряков на ближний рубеж к Москве. Нет: ближе нет рубежей, готовых принять войска. Отвести — значит пустить Гота к Истринскому водохранилищу без боя.

Вариант третий: не доты. Дерево-земляные огневые точки. Те самые, которые он ставил на Луге для Жукова, — брёвна, земля, три наката. 105-миллиметровый не пробивает. 150-миллиметровый пробивает, но не с первого попадания. Ставятся за трое суток, не требуют бетона, не требуют арматуры, не зависят от температуры. Закроют разрыв между Волоколамском и Клином. Не доты — но лучше, чем ничего. Много лучше, чем ничего.

Вариант третий.

Он поднял телефонную трубку. Ждал, пока соединят. Щелчки, гудки, тишина. Москва ответила не сразу — ночь, три часа, но Карбышев знал, что человек на том конце не спит, потому что этот человек не спал ни одной ночи с двадцать второго июня.

— Слушаю, — голос Сталина.

— Товарищ Сталин, Карбышев. Можайская линия.

— Докладывайте.

— Калинин взят. Гот идёт на юго-восток, к Клину. Между Калинином и Клином — ничего, и северный фланг моей линии висит в пустоте на сорок километров. Гот идёт через эту пустоту, в обход. Линию надо продлевать на восток, к Клину, иначе она бесполезна.

Пауза. Сталин слушал.

— Что нужно?

Карбышев оценил вопрос. Не «что вы предлагаете» — «что нужно». Разница: первое предполагает обсуждение, второе — решение.

— Дерево-земляные точки на северном фасе Волоколамского участка. Тридцать штук, на фронте от Волоколамска до Клина, сорок километров. Фронтом на северо-запад. Три наката, пулемётные и орудийные, с бронезаслонками из того, что есть. Ставятся за трое суток. Между ними — траншеи полного профиля, противотанковые рвы, минные поля. Траншеи — двое суток. Рвы — трое-четверо. Мины — сутки.

— Сроки?

— Если начну завтра, через неделю участок будет готов на семьдесят процентов. Через десять дней — на девяносто. Но мне нужны люди.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч. С лопатами.

Тишина в трубке. Карбышев знал, что Сталин считает. Не людей — он их найдёт, Москва в восьмидесяти километрах, и в Москве есть заводы, учреждения, институты, сотни тысяч людей, которых можно поставить в шеренгу и дать лопату. Сталин считает время: сколько дней у Карбышева до того, как Гот дойдёт до линии? Распутица замедляет, но не останавливает. Неделя? Десять дней?

— Люди будут завтра к полудню, — сказал Сталин. — Первые двадцать тысяч, остальные через двое суток. Райкомы организуют, транспорт — Каганович. Инструмент?

— Лопаты, кирки, топоры. Пилы — ручные, двуручные, для брёвен. Лес рядом, рубить на месте. Гвозди — десять тонн. Проволока колючая — сколько есть. Мины — противотанковые и противопехотные, максимум, что можете дать.

— Записал. Что ещё?

— Бетон. Не для дотов — для отдельных узлов. Пулемётные колпаки, сборные, заводского литья. Завод «Серп и молот» может отлить за неделю тридцать штук, если дадите приказ.

— Дам. Ещё?

— Время, товарищ Сталин. Мне нужно, чтобы Гот шёл медленно. Каждый день, который он потеряет на дорогах, — это дот, который я поставлю.

— Распутица работает на вас. И сибирские дивизии. Две идут на Волоколамское направление, будут через пять-шесть дней. Когда придут — займут ваши позиции.

Сибирские дивизии. Карбышев не знал, откуда они, и не спрашивал. Знал одно: позиции без людей — декорация. Доты без гарнизонов — бетонные ящики. Траншеи без пехоты — канавы. Люди превращают всё это в оборону, и если дивизии придут через пять дней, то через пять дней на Волоколамском участке будет не линия на карте, а рубеж, о который можно сломать зубы.

— Понял, товарищ Сталин.

— Дмитрий Михайлович. — Голос Сталина изменился, стал тише, и Карбышев узнал этот тон — тот, которым Сталин говорил с ним в июле, когда приказывал уехать из Смоленска: не командный, а человеческий. — Вы строите третью линию за четыре месяца. Днепр, Вязьма, теперь Волоколамск. Сколько можно?

— Сколько нужно, товарищ Сталин.

— Берегите себя. Инженеров вашего уровня — один.

Карбышев не стал отвечать на комплимент. Положил трубку. Встал. Надел шинель, фуражку, взял планшет. Вышел из барака в ночь.

Холодно. Пар от дыхания, звёзды в разрывах облаков, тишина, которая на фронте кажется подозрительной. Здесь до фронта восемьдесят километров, и тишина была настоящей, мирной, деревенской. Собака лаяла где-то за околицей. Пахло печным дымом и навозом. Деревня Горки, в которой стоял штаб строительного управления, жила обычной октябрьской жизнью: скотина в хлевах, картошка в погребах, бабы у колодца.