Роман Сидоркин – Реверс (страница 4)

Чтобы испытывать сложные многосоставные эмоции, людям нужны другие люди, в которых их личности будут отражаться и резонировать, поэтому в договоре со стриминговой студией было условие: совместное проживание с другим человеком. Такое уплотнение поддерживало эмоциональный фон стримера и повышало прибыль. К тому же, простая жизнь в стенах заброшенных зданий тоже являлась товаром, и самые бедные – те, кто не мог купить даже записанные ощущения, выкладывали свои гроши, чтобы просто смотреть за жизнью других людей. Их называли глядящими.

Выученный душевный эксгибиционизм приучил стримеров не стесняться ничего. Когда ты выворачиваешь наизнанку свои чувства за деньги, дальше ты уже не упадёшь, поэтому трансляция повседневной жизни даже не воспринималась как работа. Камеры были просто частью интерьера. Из нескольких десятков людей, живущих с ним в одном здании, один только Инцелл стеснялся постоянного наблюдения и по возможности отворачивался, когда ел, ходил в туалет или расслаблялся. Даже когда он просто чистил зубы, ему казалось, что где-то там, за спрятанной точкой объектива, кто-то смотрит, как он это делает. На него давила мысль о том, что кто-то всё время смотрит на него – кто-то, кого он не знает и вряд ли захотел бы узнать, встреться глядящий ему. При том, что он, в отличие от Степаны и других, не делал ничего, что могло бы заинтересовать их.

После пары лет жизни в этом месте работа стала для Инцелла делом более насущным, чем повседневность. Именно в моменты работы над своей подушкой он жил по-настоящему, мир вокруг был молчаливым, непонятным и глухим.

Стрим подушки – звучит просто. На самом деле, для хорошего стрима требовалось высочайшее сосредоточение. Чтобы представить бабушкину подушку, он садился в старое крутящееся кресло и крутился в одну сторону, вводя себя в лёгкий гипноз. Отзывы глядящих всегда концентрировались на его лице – кому-то оно казалось смешным, кому-то уродливым, но все сходились в том, что в моменты наибольшей концентрации Инцелл напоминал человека с каким-то синдромом, тормозящим интеллектуальную активность. Ему было мучительно стыдно от этой мысли. Но и тут, среди бедных, как ни странно, пики просмотров в такие моменты у Инцелла были выше, чем у той же Степаны, которая устраивала откровенные шоу со своим телом, стараясь тем самым угостить эмоциями не только элитных сенсиков, но и глядящий плебс. Инцелл умудрялся испытывать стыд и за неё.

Поужинав, Инцелл шёл по извилистым красным коридорам с высокими потолками, запирался в своей комнате и усаживался в засаленное блестящее кресло со стёртыми подлокотниками, прикладывал к бритым вискам мягкие гелевые подушечки, в сердцевине которых блестели крохотные усилители – они соединяли его имплант с мощным ретранслятором на крыше, зажмуривался до цветных кругов и начинал крутиться на своём стуле. Волнами, будто разматывая верёвку, он вспоминал свои детские ощущения, пропуская через себя как можно больше необязательных деталей – они помогали погрузиться в требуемое состояние. Несмотря на регулярность этих процедур, он каждый раз волновался. Волнение одновременно делало каждый стрим уникальным, потому что обостряло транслируемые чувства, но было в нём ещё кое-что, чего лучше было не допускать в стримы. Это был страх, что скоро он не сможет найти в себе нужные струны и не сможет спуститься на нужную глубину, чтобы дать сенсикам то, чего они хотели.Такой момент будет означать резкое понижение его доходов, что откроет прямую дорогу в старшаки.

Но пока у него всё получалось, и, дойдя до нужного места в памяти, он мог почувствовать мягкое прикосновение плотной ткани к виску и щеке. Потом – соприкосновение всё большей поверхности кожи с податливой поверхностью пухлой подушки. Уютная прохлада обхватывала и принимала его голову, оборачиваясь полукругом – от подбородка до макушки. Отдав свою свежую прохладу, набитая мягким пухом, гостеприимная, упругая поверхность впитывала тепло тела и уютно держала голову, убаюкивая, лаская, настраивая на сон.

Но перед сном всегда возникает это сладкое чувство, когда ты лежишь и смотришь в темноту, безнаказанно мечтая, отдаваясь самым сокровенным, несбыточным фантазиям. Не тем, что мы называем планами, а тем лишь, что мы сами считаем несбыточными, может, даже запретными. И этот уют, и эта безнаказанность, и комфорт темноты – не той, из которой за тобой кто-то наблюдает, а той, которая скрывает тебя от чужого присутствия, обволакивают, погружают, забирают.

Выныривая из трансляции, Инцелл почти слышал тягостный вздох своих сенсиков. Их было много, и они платили огромные деньги за его подушку. Возможно, он мог бы заставить себя вести стрим подольше, но понимал, что достаточность есть следствие контраста с дефицитом, поэтому не позволял себе уходить в эти ощущения слишком надолго.

Обычно после стрима Инцелл принимал паровой душ и сразу ложился спать. В душ идти не хотелось, потому что состояние, в которое он погружался, настраивало на сон его самого, но он всё же различал стрим и реальность и заставлял себя выполнить обязательные гигиенические процедуры.

Лёжа в кровати, он действительно предавался мечтам. Он не мог бы сказать, считает он их реальными или нет, в полудрёме не хотелось делить мысли на категории. Он фантазировал о доме на опушке леса, рядом обязательно должно быть чистое озеро. Степана была в этом доме вместе с ним, а в той же местности, неподалёку, живут его родители и бабушка. У них всё есть, они всё такие же, какими он их запомнил.Там никто не смотрит через камеры, не считает глотки воды и не измеряет полезность каждого вдоха. У этих фантазий не было начала и конца. Он не знал, как он там оказывался и каким образом рядом с ним оказывалась Степана. В реальности её стримы стоили гораздо меньше, чем его, так что её откуп был намного дальше от них по времени, и был риск, что она потеряет мотивацию и вообще не сможет откупить себя из московской каторги. В мечтах о таких вещах не задумываешься. Инцелл также не хотел задумываться о дальнейших шагах, о том, как будут жить их дети, и что они тоже будут вынуждены отправить их в Москву, заниматься стримами. Все желания – о том, что они вместе и счастливы, – сливались в единое пятно всеобъемлющего благоденствия, и Инцелл растворялся в обыкновенном сне, который никто не видел.

Глава 2

Инцелл проснулся, когда у остальных уже был обед. Он мог себе это позволить. На этот раз обошлось без головной боли, которые были частым его спутником и, хотя имплант быстро купировал боль, тело в такие дни оставалось болезненно раскоординированным, а сознание – вялым.

Паровой душ не бодрил после сна. Мытьё происходило под паром при помощи плотной салфетки, поэтому душ всегда был тёплым. Конденсат собирался и направлялся на очистку. Правда, было не совсем понятно, зачем пить и мыться восстановленной водой, если здание стоит прямо на берегу Москвы-реки, но краткие ролики объяснили им, что так нужно для экологии.

По дороге в столовую он услышал громкие выкрики «Эврика! Эврика!» – так Степана обозначала пик стрима, чтобы не только сенсики, но и глядящие поняли, что сейчас у неё произошла кульминация. Она не говорила, почему выбрала именно это слово, может, ей просто нравилось, как оно звучит. Она пользовалась этим словечком и в менее подходящих контекстах, так что все уже привыкли.

Кормушка, как они называли аппарат для выдачи еды, выдавила из себя самое частое блюдо – комкастую кашу, которая запахом подозрительно напоминала то, что капельками повисало у него на пальцах, когда он набирался смелости и позволял себе расслабиться под струёй горячего пара.

Каша из свернувшегося белка была постоянным гостем тарелок, за исключением определённых дней в году. Инцелл не понимал, почему именно в эти дни им давали что-то другое, но предполагал, это было как-то связано с праздниками из прошлого. Хотя, если судить по белковому привкусу, все остальные блюда были сделаны из того же субстрата, что и каша.

Помимо голода и других естественных нужд, у стримеров была ещё причина ограничивать стримы по времени. В реальной жизни рутинизация и привыкание подтачивают и размывают остроту восприятия мира, делают его пресным и скучным, но то же самое происходит и со стримами. Чем чаще и дольше стримеры ведут свои трансляции, тем ниже их качество, а значит, меньше денег, и шанс откупа из Москвы переносится всё дальше и дальше в неопределённое будущее. В какой-то момент оно становится таким далёким, что стример теряет мотивацию и перестаёт работать. И, по слухам, оказывается в подвалах этого здания. Инцеллад уже почувствовал, что входить в нужное состояние стало труднее, чем в первые недели. У него ещё было достаточно времени для того, чтобы оставаться в высшей лиге и зарабатывать хорошо, но время работало против него.

Он встал, потянулся, тряхнул головой. Это кресло, эта комната, его жизнь – всё не его, чужое. Даже его разум не совсем принадлежал ему – туда за деньги заглядывают люди. Он понимал, что это порядок вещей, что плата за выставление своих сокровенных воспоминаний напоказ поможет откупить себя и встретиться с родителями, уехать отсюда – на природу, где много зелени, где есть вода в достатке. Это поддерживало, вело вперёд. Но было так тошно! Иногда казалось, что он продаёт не стрим, а себя по кусочкам, начиная с самых мягких и тёплых.