Роман Сидоркин – Реверс (страница 3)

Когда он устроился стримером на студию, поначалу никто не обращал на имя внимания. Они не читали длинных книг, и мир был знаком им из обучающих роликов, тщательно отобранных под их будущую карьеру, так что происхождение слов и имён никому не было интересно. Но Степана зачем-то поинтересовалась происхождением его имени. Она излила на Инцеллада поток едкостей, а потом рассказала остальным.

Помимо разрыва с детством и воспоминаниями о родителях и бабушке, смена имени обязательно вызвала бы проблемы с подписчиками, которые искали «Инцелла» ради экзотических ощущений, которые он предоставлял, так что приходилось терпеть.

Когда по достижении семи лет его право находиться за городом истекло, его забрали из семьи. Родители проводили его на железнодорожную станцию, где он в последний раз сквозь мутноватое окно видел их заплаканные лица, уезжая в неизвестную и страшную Москву на старом, скрежещущем поезде. Увидит он их снова или нет, он не знал. Впереди был интернат, где он был вынужден копошиться с другими детьми и робоняней, которая следила только за их физическим благополучием.

Дальнейшее он помнил едва ли не хуже, чем более ранний период. Никакого обучения практическим навыкам или представлениям о мире не было. Им вживили импланты в мозг и показали, как пользоваться Сетью. Инцелл помнил других детей, сидящих в неудобных позах по много часов, он помнил, как стекала слюна с их подбородков. Наверняка и он сам проводил в таком же положении много времени, но точно не помнил.

Большая часть так и оставалась там, в каком-то из бесчисленных несуществующих миров. Это было очень буднично, никаких церемоний после гибели тел не было.Их просто увозили куда-то вглубь коридоров, и через пару часов комната снова становилась такой же серой и аккуратной, будто ничего не произошло. Инцелл уже тогда заметил это противоречие: робоняня следила за тем, чтобы они не дрались и не поранились, но не встряхивала детей, застывших в неестественных позах, когда они уходили глубоко в неосязаемый мир, доступ к которому давала мелкая твёрдая штучка в их головах.

От этого периода осталось лишь воспоминание, что он был. Инцелл заметил, как поменялись тела тех, кто, как и он, остался, кого не вынесла на руках робоняня, значит, прошло несколько лет. При переводе на студию, где они теперь стримили, никто не знакомился друг с другом, он отчётливо это знал. Это означало, что они уже были знакомы раньше, но никто не помнил, как давно они знакомы, никто не мог сказать, когда узнал остальных. Инцелл помнил только, что в тех долгих часах, что они проводили с отсутствующим взглядом и стекающей слюной, было нечто очень притягательное. Он помнил, как ему хотелось провалиться туда, но что нужно сделать, чтобы вновь туда заглянуть, он не понимал.

Возможно, он бы остался там, и робоняня вынесла бы его, как многих других, но слишком ярко в нём запечатлелись образы родителей, их дом и теплота в отношениях. В последние миллисекунды, когда блёклое сознание было готово раствориться окончательно, срабатывала какая-то внутренняя мышца. Возникал страх, и он пробуждался. Он инстинктивно чувствовал драматическую неправильность своего положения. Мечта о возвращении в родительский дом из этого жуткого мира не дала ему раствориться в пустоте. Стало почти физически ясно: если отпустит это желание, от него самого ничего не останется, только тело со стеклянными глазами и стекающей струйкой слюны. Твёрдо решив, что однажды вернётся в тот дом и встретит отца, работающего в зелёном саду, и мать, сидящую на небольшой веранде, он стал самостоятельно изучать мир, в котором ему предстоит выживать.

Примерно в это время он узнал про возможность откупить себя и что единственный путь для этого – стать стримером.

Отношения в коллективе на студии были жидкими и нервозными. По-настоящему долгих связей никто не создавал, если не считать вечное переругивание Степаны с Инцелладом, за которым все наблюдали с вялым весельем.

– Ты всерьёз думаешь, что это нормально, что оно всё так и должно быть? – спросил Инцеллад собеседницу.

– Ты о чём?

– Об этих ограничениях. Это же бред. Да, жизнь на планете подпорчена, но зачем так жёстко ограничивать людей?

– Я-то откуда знаю?!

– Просто ты всё время иронизируешь над моими словами, а ведь это серьёзно. Мы живём от глотка к глотку, от пайка до пайка. Да и ту хрень, которую там дают, – это же не еда, это… Так не должно быть. Пусть не везде так много ресурсов, как в наших широтах, но всё равно… – он сбился с мысли, как это часто случалось со всеми его сверстниками. Мысль в голове была яркая и колючая, а стоило начать говорить – расползлась, как каша по тарелке.

– Может быть, это тоже часть шоу? – спросил кто-то тихо.

Инцеллад посмотрел в сторону, откуда раздался этот тихий вопрос.

– Думаешь, это может быть что-то вроде дополнения для глядящих? – спросил он.

Ответа не было. Его всегда раздражала эта черта в других людях. Очень часто, когда Инцеллу казалось, что он нашёл что-то важное и пытался ухватиться за это, мысли его коллег расплывались, и он оказывался один в вязкой среде, где ничто неизвестно наверняка, и чувствовал себя от этого посмешищем.

Перерыв заканчивался, и все стали лениво потягиваться, настраиваясь на труд, впереди была вечерняя сессия.

Работа шла в большом кирпичном здании бывшего жилого комплекса, перестроенном в свою очередь из какого-то завода. Жители отсюда уехали, когда Москва потеряла статус аттрактора всех человекоресурсов Евразии. Об этом рассказывал вступительный ролик, который им показывали при приёме на работу. Больше информации у них не было. Понимания того, что такое «аттрактор», «человекоресурсы» и «Евразия», не было тоже. Слова звучали солидно, но были лишь звуком. Только в самом начале, когда новеньких привозят на студию, в них теплится какое-то слабое любопытство, которое быстро зажёвывается и сгнивает в мутных колеях рутинной работы.

Небольшой коллектив трудился в этом месте, чтобы создавать контент, пропитанный эмоциями, чувствами и гораздо реже – душевностью и человеческой теплотой. Большая часть отправляла в Сеть быстрые яркие эмоции, вызывая их искусственно при помощи препаратов и самостимуляции. Степана как раз была из таких. Инцелла очень беспокоило состояние, в котором она находилась после своих стримов, но он не рассказывал об этом никому, даже самой Степане. Гораздо более редкими и экзотическими формами стримов были трансляции определённых образов, вызывавших в людях их собственные эмоции. Это было не так ярко, как удары эмоциями стримеров по мозгам сенсиков, однако именно такие стримы ценились выше всего. И оплачивались гораздо щедрее.

Инцелл делал именно это. Конкретно он конструировал образ подушки. Старой пуховой подушки, на которой спал в детстве в семейном доме. Подушку взбивала ему бабушка и только она. Это был ритуал. Просто каждый вечер бабушка, тяжело вздыхая, шла в его комнату, переваливаясь от боли с одной ноги на другую, и там поправляла эту подушку ударами кулаков сбоку и сверху, встряхивала и переворачивала её.

Он помнил запах натуральных тканей и ощущение грубоватой податливости утиного пуха, на который в семье у всех, кроме него, была аллергия.

Опираясь на эти воспоминания, он создавал и транслировал в Сеть почти статичный образ. Он не вызывал ни волн эйфории, ни наэлектризованного экстатического веселья. Но эффект покоя, чего-то абсолютно и глубинно родного вызывал у некоторых сенсиков слёзы чистых, неназываемых эмоций. В отличие от хлюпающих грубыми всплесками быстрых и резких ощущений, от которых некоторые выбрасывались из окон, Инцелл выдавал сложную палитру: нежное тепло матери, безграничная забота бабушки, в которой содержатся ноты безответственности, потому что она позволяла ему делать то, что откровенно вредит здоровью, к примеру – есть много сладкого, и ещё было в его концентрации что-то очень архаичное – из досетевой эпохи. Нечто приватное, когда можно было залезть под одеяло, и тебя оттуда никто не увидит, не прочтёт твоих мыслей, не станет что-то продавать. В подушке Инцеллада была архаичная, уютная правда. Его стримы лечили людей.

Высококачественный стрим ощущений – очень сложный процесс, он может длиться лишь несколько минут. В отличие от своих коллег, которые стримили физические ощущения, а не внутренние переживания, Инцелл не мог пользоваться стимуляторами – они делают внутренние переживания грязными, так что элитные сенсики, которые ценили стримы Инцелла, отписались бы от него.

Стоил чувственный стрим очень дорого. Их могли себе позволить только очень богатые люди, живущие вне больших городов, на природе.

Эффект от стримов Инцеллада имел терапевтическую ценность, и в его профиле стоял значок со змеёй и чашей, который повышал заработок до уровня, который позволял накопить на откуп в разы быстрее остальных.

Помимо подписок на стримеров, существовал более дешёвый способ покататься на чувственных горках – подписаться на банк предзаписанных ощущений. Но записанные заранее, отредактированные дизайнерские ощущения не давали той остроты, которая возникает только во время живого стрима, когда творчество происходит здесь и сейчас. В записи всё было правильным, но слишком ровным, как улыбка на рекламном плакате. Возможно, эти особые ноты возникают, когда обе стороны знают, что стрим может прерваться в любой момент, что стример может потерять нить и всё испортить, и этот риск делает каждый сеанс уникальным. Те, кто мог себе позволить живые стримы, подсаживались на них. По словам сенсиков, попасть в чью-то подкорковую часть мозга – это экстаз без посредников в виде нервных волокон, проводящих до мозга сигнал от гениталий; кто-то описывал это как прикосновение к Богу. По слухам, многие на этом теряли целые состояния и умирали от эпилептических припадков – таково было невыносимое блаженство от принятия сигнала из чужих зон древнего мозга.