Роман Шподырев – Я буду летать (страница 10)

Я переключился, настраивая гироскоп. Стрелка дрожала, но держалась. Вспомнил старые методы навигации – по солнцу, по звёздам, по контурам земли внизу. Мы продолжали лететь, но пейзаж под нами менялся. Сначала я подумал, что это игра света, оптическая иллюзия. Но потом понял: это не иллюзия.

Реки текли в другую сторону. Не так, как должны. Не по картам, не по логике природы. Они извивались, словно живые змеи, поворачивали туда, где раньше были равнины. Горы выглядели иначе – острые пики сгладились, будто их сточили невидимые резцы времени. А города… их не было. Только пустые пространства, покрытые странной растительностью. Она светилась в сумерках бледно‑зелёным, будто фосфоресцировала.

– Мы потеряли ориентацию, – сказал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Но я знаю маршрут. Будем идти по памяти.

Иван молчал. Я чувствовал его взгляд, тяжёлый, вопрошающий. Но вопросов он не задавал. Наверное, понимал: сейчас любые слова – лишняя нагрузка. Нужно просто лететь.

Время растянулось, как резина. Каждая секунда казалась часом. Я вглядывался в горизонт, пытаясь найти знакомые очертания. Вспоминал повороты, ориентиры, которые когда‑то заучивал наизусть. Это было как возвращение в детство: карта мира, которую ты знал когда‑то, но давно забыл. Теперь она всплывала обрывками, кусками, будто пазл, который нужно собрать на скорости девятьсот километров в час.

Солнце село. Небо окрасилось в фиолетовые и чёрные тона. Звёзды зажглись ярче, чем обычно. Они словно приближались, пульсировали, будто дышали. Я поймал себя на мысли: а вдруг это не звёзды? Но тут же отогнал её. Нельзя поддаваться панике. Нельзя давать воображению разгуляться.

– Сколько до Красноярска? – спросил Иван, нарушая тишину.

– Час. Может, чуть больше.

Он кивнул, но я видел – не верит. Никто бы не поверил. Мы летели сквозь пространство, которое не подчинялось законам физики. Сквозь мир, который будто переписали заново.

Потом я увидел огни. Сначала подумал – город. Но это было не так. Они мерцали хаотично, без системы, без ритма. Словно светлячки, разбросанные по тёмной скатерти. Я вгляделся: это были не здания, не улицы. Что‑то другое. Что‑то непонятное.

– Это не Красноярск, – прошептал Иван.

– Знаю.

Я начал снижаться. Руками чувствовал вибрацию самолёта, слышал, как гудят двигатели, будто жалуются. Но они работали. Пока работали. Я вёл машину почти вслепую, ориентируясь на смутные очертания аэродрома, которые помнил по сотням посадок.

Полоса появилась внезапно. Как мираж. Я не успел обрадоваться – только сжал штурвал крепче. Шасси коснулись бетона с лёгким толчком. Мы прокатились, замедляясь, и остановились.

Тишина.

Абсолютная.

Даже двигатели замолчали, будто выдохлись до конца.

– Выходим, – приказал я, отстёгивая ремень.

Руки дрожали. Я не хотел этого показывать, но дрожь пробивалась сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Открыл люк. Воздух ударил в лицо – холодный, резкий, с привкусом металла. Или это просто воображение?

Мы спустились по трапу. Земля под ногами казалась чужой. Не той, к которой я привык. Она не пружинила, не отдавала тепло. Она была… мёртвой.

Вокруг – ни души. Ни огней, ни звуков, ни движения. Только самолёт, стоящий на полосе, и мы двое, словно последние люди на планете.

– Где все? – спросил Иван, оглядываясь.

Я не ответил. Потому что не знал. Потому что сам боялся задать этот вопрос вслух.

Мы пошли к терминалу. Двери были открыты. Внутри – темно. Ни ламп, ни экранов, ни людей. Только пыль на полу, будто здесь не ступала нога человека годами.

Я шагнул вперёд. Под ногой хрустнуло. Я наклонился, поднял что‑то маленькое, блестящее. Монета. Старая, потрёпанная. На ней был выбит год.

Я перевернул её. На обратной стороне – герб, которого я никогда не видел.

– Капитан… – голос Ивана прозвучал издалека.

Я обернулся. Он стоял у окна, смотрел наружу. Его силуэт дрожал в полумраке.

– Посмотри, – сказал он тихо.

– Это… не наш город, – прошептал я.

– А где наш? – спросил Иван.

Я не знал.

Мы стояли у окна, глядя на этот чужой мир, и я чувствовал, как внутри растёт что‑то холодное, тёмное. Что‑то, что не поддавалось объяснению.

– Что теперь? – спросил Иван.

Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты, в них – страх, но и решимость. Он ждал ответа. Ждал, что я скажу, что делать дальше.

Но я не знал.

Потому что мы были здесь. В месте, где время и пространство сломались. В мире, который не принадлежал нам.

И я не знал, как вернуться.

Я стоял у окна, глядя на незнакомый город, и чувствовал, как внутри разрастается ледяная пустота. Мысли метались, словно птицы в клетке, но ни одна не могла зацепиться за что‑то реальное. Всё вокруг казалось неправдоподобным, будто я погрузился в сон, из которого не могу проснуться.

– Что теперь? – снова спросил Иван, и его голос прозвучал как‑то слишком громко в этой гнетущей тишине.

Я не ответил. Что я мог сказать? Мы оказались в месте, где законы привычного мира перестали работать. Самолёт, на котором мы прилетели, стоял на полосе, словно брошенный всеми корабль. Терминал был пуст, безжизнен, будто его покинули столетия назад. А за окном – чужой город, чьи очертания не совпадали ни с одной картой, ни с одним воспоминанием.

Я оторвался от окна и медленно пошёл вглубь здания. Пол под ногами слегка поскрипывал, будто предупреждал: «Не иди дальше». Но остановиться я уже не мог. Нужно было понять, где мы, что произошло, как вернуться.

Иван последовал за мной. Я слышал его шаги позади – размеренные, но напряжённые. Он не задавал больше вопросов, видимо, осознав: у меня нет ответов.

Мы прошли через зал ожидания. Кресла стояли ровными рядами, покрытые тонким слоем пыли. На одном из них лежал забытый журнал. Я поднял его, открыл. Страницы были пусты – ни текста, ни картинок, только гладкие листы, будто их специально очистили. Я бросил журнал обратно и двинулся дальше.

В дальнем конце зала виднелась дверь с табличкой «Диспетчерская». Я толкнул её – она поддалась с протяжным скрипом. Внутри – столы, мониторы, пульты. Всё выглядело так, будто люди ушли в спешке: на одном из кресел висела куртка, на столе стояла чашка с недопитым кофе. Я подошёл ближе, потрогал поверхность чашки. Она была тёплой.

– Кто‑то здесь был, – пробормотал я.

Иван молча кивнул. Его взгляд скользил по приборам, пытаясь найти хоть что‑то знакомое. Но все надписи на панелях были на непонятном языке – символы, напоминающие иероглифы, но не совпадающие ни с одним из известных мне.

Я подошёл к окну диспетчерской. Отсюда был виден весь аэродром: полоса, самолёт, далёкие огни города. Но ничего, что могло бы подсказать, где мы находимся. Ни вывесок, ни дорожных знаков, ни даже птиц в небе. Только тишина, давящая, всепроникающая.

– Может, попробуем связаться с кем‑нибудь? – предложил Иван, указывая на радиостанцию.

Я кивнул, хотя понимал: вряд ли это сработает. Включил питание. Динамик зашипел, но вместо голоса – лишь монотонный гул, будто кто‑то бесконечно повторял один и тот же звук на невидимой волне. Я покрутил настройки, переключая частоты. Ничего. Только этот гул, проникающий в голову, заставляющий виски пульсировать.

– Бесполезно, – выдохнул я, отключая аппарат.

Иван сжал кулаки. Я видел, как он борется с паникой – так же, как и я. Но в его глазах ещё теплилась надежда, а у меня… у меня оставалось только упорство. Упорство, которое заставляло двигаться дальше, искать выход, даже если его не существует.

– Надо осмотреть самолёт, – сказал я. – Возможно, там что‑то осталось, что поможет понять, что случилось.

Мы вышли из диспетчерской и направились к полосе. Ветер усилился, принося с собой странный запах – металлический, с примесями чего‑то сладковатого. Я вдохнул глубже, пытаясь распознать его, но не смог. Это был запах чужого мира.

Когда мы подошли к самолёту, я замер. Дверь кабины была приоткрыта. Я точно помнил – перед выходом я её закрыл. Кто‑то был внутри.

– Иван, – тихо произнёс я, не оборачиваясь. – Будь начеку.

Он ничего не ответил, но я почувствовал, как он напрягся. Мы поднялись по трапу. В кабине пахло тем же металлом, но сильнее. На кресле пилота лежал лист бумаги. Я взял его. На нём было написано всего одно слово: «Ждите».

Рука дрогнула. Я перевернул лист – обратной стороны не было. Бумага словно состояла из одного слоя, но при этом не просвечивала.

– Что это? – прошептал Иван.

Я не знал. Но в этот момент за спиной раздался звук. Тихий, едва уловимый. Как будто кто‑то шагнул на трап.

Мы обернулись одновременно. В проёме двери стоял человек. Я не мог разглядеть его лица – свет из кабины падал так, что фигура оставалась в тени. Но я чувствовал его взгляд. Он был тяжёлым, пронизывающим.

– Кто вы? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Человек не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд. Теперь я мог увидеть его руки. В одной он держал что‑то маленькое, блестящее. Предмет сверкнул в свете приборной панели, и я понял – это ключ.

– Возьмите, – произнёс он наконец. Голос был низким, с непривычным акцентом. – Он вам понадобится.

Я протянул руку, но не успел коснуться металла. Человек резко разжал пальцы, и ключ упал на пол. В тот же миг он развернулся и исчез в темноте трапа.