Роман Шмараков – Алкиной (страница 42)

В гостинице тоже начали спрашивать, знаем ли мы, какой блаженный муж и несравненный оратор у них побывал, на два дня мы с ним разминулись; никогда здесь такого не видели и навряд ли еще увидят, ибо такие сокровища не в каждом поколении, а городов много, и все хотят его слышать; держал он у них речь о том, как вести себя на суде, говорить ли в свою защиту или воздержаться, и такие приводил доводы, такие примеры представлял, такие петли забрасывал, что люди потом уснуть не могли. Я спросил, что же это за человек: мне отвечали, что Максим ему имя, Эфес гордится быть его отчизною. Тут я вспомнил, как встретились мы с этим божественным мужем в Анкире, где он с демонами сражался и увлекал души, и как повел себя наш наставник, скромно покинув взволнованный город. Все наперебой жалели, что такая слава не живет у них, хотя не последний меж градов Тиана, но один человек, только что вошедший с дороги, сказал, что знает забаву не хуже: он-де проходил нынче такою-то деревней, где поймали вора, который забрался за поживою в амбар и не смог выбраться, так они его там и держат, с тем намерением, что если уж сразу не прибили его вилами к дверям амбара, как это обыкновенно делается, учинить ему казнь с торжествами, поскольку у них хороших забав не было с той поры, когда кто-то блеял там, где никого не было; сего ради они сзывают родню и знакомых, чтобы завтра к полудню приходили, и обещают к этому времени напечь своих пирогов с медом.

Между постояльцами поднялся спор, какую казнь придумают крестьяне. Большинство сходилось на том, что чего-де от них ждать, много ли они хорошего видели, чтобы все прилично устроить; кто-то предположил, что ежели они этому пленнику дадут говорить перед смертью, тогда он, страхом вдохновляемый, так их разжалобит, что они и вовсе его отпустят; путник возражал, говоря, что этот малый из большой разбойничьей шайки, которая давно в тех краях бродит и так всех озлобила, что пощады ему не будет; имя ему Тетриний, и завтра в обед его поминать будет некому. Я встрепенулся. Сомнений у меня не было: наш знакомец, от которого спаслись мы лукавством, попался в суровые руки крестьян, и завтра они с ним расправятся. Странные чувства мной овладели; мне стало жалко этого разбойника; я замыслил его спасти. Открыв свое намерение Леандру, немало удивленному этой новостью, я уговорил его пойти поутру со мною. Хоть мы добрались до Тианы усталые и побитые, но Гемелл, улегшись в постель, не думал угомониться, но проклинал жестокосердых крестьян и бормотал, что великая искусность нужна тому, кто думает обращаться с покойниками, и что многие нашли позор и гибель там, где ждали славы и благоденствия. Я не хотел его слушать, ибо довольно в этот день натерпелся по его милости; но тут он помянул Альбуция, о котором у него было не допроситься, и я живо спросил, что такого случилось с Альбуцием, что к нам относится. Я надеялся услышать, как умер Альбуций, полагая, что смерть такого человека должна иметь в себе нечто назидательное, а если это к нашим обстоятельствам не имеет отношения, затем что мы еще не умерли, так это дело наживное; коротко сказать, я пристал к Гемеллу, и он дал себя уговорить. Конечно, это было против моего намерения идти спасать Тетриния от крестьян, ибо нам надобно было выспаться, а не басни слушать: Гемелл повел себя, как бог у поэтов, который мешает отправиться в поход, скрыв дороги и затворив источники, но мне не на кого было пенять, затем что этого бога я сам на себя накликал. Гемелл же начал так:

– Один богатый юноша, имевший своего отца примером во всех пороках, довершил это состязание, убив соперника, но так, что тело отца не было найдено. Альбуций обвинял юношу перед центумвирами. Ночью явился ему призрак убитого, благообразный и величественный, и сказал, что очи всех добродетельных людей в Элисии устремлены на него, Альбуция, и что, одержав победу, он стяжает великую славу и в этом, и в том мире. Альбуций отвечал, что, сколько ему помнится, славолюбие – последняя риза, которую совлекает с себя душа, входя в преисподнюю, так что покойнику невместно о том говорить, а слушать покойника о соблазнах славы – все равно что скопца о таинствах любви; кроме того, Хрисиппова ученика искушать тщеславием – пустая затея. На другую ночь призрак явился ему в грозном виде и сказал, что нерадение и хладность, с какою он ведет процесс, гневит богов, любящих правду, так лучше бы ему оказать усердие, чтобы, не ровен час, не сгинуть под небесной карой. «Не твоя печаль, – отвечал ему Альбуций, – посредничать между мной и богами; если ты тот, кем себя называешь, тебе лучше бы не поминать богов, чтобы не накликать их на свою голову, а вести себя смирно, уповая, что они о тебе не вспомнят, ибо для людей вроде тебя боги означают не надежду, а страх неотвратимого наказания; так что придумай что-нибудь получше, а покамест, прошу, оставь меня: мне снился человек, идущий по дороге с большим мясным пирогом на серебряном блюде, а ты мне это перебил». После этого призрак исчез. В третий раз он явился жалкий, с отросшей бородой, всклоченными волосами, в рубище, полном вшей, и сказал: «Больше уж мне не позволят к тебе приходить, а потому я открою тебе правду. Мой сын послал ко мне наемных убийц, и я погиб. Не зря мне перед этим снилось, что я скитаюсь в полдень среди портика, никем не провождаемый, ибо для человека высокого звания ходить во сне одному – дурная примета. На половине жизни сошел я в преисподнюю, дабы испытать, каково здесь людям, которые вели позорную жизнь и умерли, не приведя в порядок своих дел. Души умерших насильственной смертью не допускаются обратно в край, откуда взяли начало, пока в беспрестанных блужданиях не исполнят установленного судьбой срока. К тому же я не погребен как следует: мои кости тлеют в лесу, мои ноги торчат из земли, их гложут звери, каких я при жизни не стал бы есть ни с каким соусом, а это значит, что раньше, чем минет сто лет, меня не впустят в челн Харона. Из этого ты можешь заключить, что положение мое незавидно. Несколько дней назад под вечер сидел я, обняв свои ноги, под холмом, где не слышно ветра, в горьких раздумьях, где мне искать участия: ведь тут, когда откроешь рот, говорить дают самое краткое время, строго следя, чтобы речь твоя не затянулась, а когда закончишь, гонят прочь, понося последними словами». – «Друг мой, – прервал его Альбуций, – если ты хочешь убедить меня, что по смерти сделался судебным оратором, я тебе не поверю: это искусство требует длительной подготовки». – «Не смейся надо мной, – печально сказал мертвец. – Бог весть, что тебе самому приготовлено, сжалься же над участью, от которой не можешь уберечься. Так вот, пока я сидел там, раздумывая над тем, что я и мои злосчастные сотоварищи лишены последнего утешения – умереть еще дальше, подошел ко мне какой-то человек, черный, высокий, и приветствовал, назвав по имени. Я удивился, ибо его не помнил; он же сказал, что хорошо меня знает, и в доказательство перечислил некоторые из моих прегрешений, которые, мнилось мне, никому из людей неведомы. Он сказал, что знает мои тяготы и может мне помочь, однако с одним условием. “Сын твой, – сказал он, – сравнялся с тобою во всяком грехе, а в иных и превзошел: ты блудил без меры, пока силы позволяли, – он зовет Венеру обратно, не успеет она отойти от его кровати; ты гонялся за завещаниями – и ему знакомо искусство гробового обольщенья; ты стал причиною смерти своего отца – он также; ты не знал жалости к должникам – он был для них проклятием. Чтобы не стать докучным, пространно излагая общеизвестное, я сокращу свой перечень, но скажу вот что: твой сын, в отличие от тебя, никогда не приносил ложной клятвы в суде. Не знаю, почему так вышло, но думаю, это следствие не добрых намерений, но лишь недостатка времени. Так вот, если ты добьешься, что твой сын согрешит и этим, я сделаю так, что твой срок будет кончен и ты вступишь в Харонову ладью, оставив по себе достойного наследника, которого мы будем ждать с нетерпением”. Молвив это, он ушел».

VI

– «Позволь уточнить, – сказал Альбуций. – Ты, проживший жизнь так, как ее прожил, поверил первому встречному в преисподней, потому что он обещал тебе то, чего тебе больше всего хочется?» Призрак лишь вздохнул и опустил голову. «Теперь, – сказал Альбуций, – когда мне скажут, что простодушие ушло из мира, я буду знать, куда именно. Но скажи, зачем тебе торопиться? Ведь когда ты доберешься до судьи, тебе лучше не станет: надеюсь, он найдет кары, каких ты заслуживаешь». – «Как попадешь сюда, узнаешь, – отвечал призрак: – нет муки хуже ожидания, оно вмещает в себя все прочие». – «Пусть так; чего же ты хочешь?» – «Чтоб мой сын поклялся ложно». – «Так за чем дело стало?» – «Если он будет утверждать, что не поднимал на меня руки и даже не видел моего мертвого тела, в этом не будет ни слова лжи». – «Прекрасная задача, – молвил Альбуций, – доверь это мне; скажи только, где искать твой прах, а об остальном не беспокойся». Призрак рассказал и пропал. Назавтра юноша получил от своего обвинителя письмо; он сломал печать и прочел: оно было полно заносчивых попреков и нелепых наставлений. Он пожал плечами и выбросил его. На следующем заседании Альбуций, обращаясь к обвиняемому, воскликнул: «Так ты хочешь кончить дело клятвой? Я скажу тебе, чем клясться: клянись останками твоего отца, которых ты, по твоим словам, не видел» и далее в том же роде. Л. Аррунций (он был защитником) сказал: «Мы принимаем условия, он поклянется». Альбуций кричал, что не предлагал условий, но использовал фигуру речи; Аррунций настаивал, судьи же спешили покончить с делом. Альбуций противился, говоря, что этак все фигуры будут изгнаны из мира: «Великая важность, – отвечал Аррунций, – проживем и без них». Центумвиры позволили клятву, обвиняемый ее принес; Альбуций покинул судилище, всеми осмеиваемый. Ночью приснился ему довольный покойник в лодке, а потом человек с мясным пирогом.