Роман Сенчин – Сквозь мрак забвения. Статьи, рецензии 2021 года (страница 2)
А сюжет повести такой – четверо мужиков, жителей сибирского поселка, проводят воскресный день, выпивая. Ну, это мягко сказано, выпивая… Они разных возрастов, но все еще крепкие, алкоголя, чтобы напиться, им нужно много. И вот колесят по поселку, просят взаймы, ругаются с земляками, слушают советы, оправдываются… Это еще не те алкаши, которые не в состоянии работать, которые превращаются в бомжей. В поселке бомжом и не станешь, трудиться, хотя бы на своем подворье, нужно. Но и не пить они уже не могут, не могут остановиться. Потому так часто и звучит в деревнях придуманная народом причина смерти: сгорел от водки.
Сам Виль Липатов этого недуга не избежал, лежал в больницах. Подобно Высоцкому, попробовал излечиться от алкоголизма с помощью наркотиков. Не получилось. Тоже сгорел…
Его последним романом стал «Лев на лужайке», опубликованный через десять лет после смерти автора. Главный герой, талантливый журналист Никита Ваганов, делает на своем поприще успешную карьеру. Сначала в сибирском городе, а потом и в столице. Для Липатова роман необычен тем, что в нем почти нет примет времени, нет примеров работы его героя. И становится понятно, что роман-то не о журналистике, а о газетном производстве, вернее, этаком конвейере печатных материалов. Ваганов был одним из лучших работников, но именно конвейера; он не захотел нарушить порядок вещей. И очень точно критик Генрих Митин назвал его «удобным правдолюбцем». Да и название романа говорящее – много тогда было львов, но оказались они не в саванне, а на лужайке. Аккуратной, ухоженной, вегетарианской.
Виль Липатов, конечно, не был «несогласным», «инакомыслящим» – тем, кого принято называть диссидентами. Но в его прозе несогласие, разочарование, всё сильнее принимающее форму то иронии, то грусти, усиливалось от одного произведения к другому. Впрочем, как и у большинства тех, кого мы условно можем причислить к его кругу (хотя о степени личной близости судить не могу) – Федора Абрамова, Владимира Тендрякова, Юрия Трифонова, Юрия Казакова. Это были по-настоящему советские писатели, советские люди, видевшие, что страна, созданная их отцами, ими или их старшими товарищами спасенная во время Великой Отечественной, движется к гибели. Все они (и не только они) пытались предупредить, исправить, и умерли, этой гибели не увидев. Природа словно специально выкосила их накануне перестройки, избавила от искушения свободой. Многих из доживших, это искушение погубило – советские становились антисоветскими, коммунисты – монархистами, моралисты – порнографами.
Да, книги Виля Липатова вряд ли снова войдут в читательскую моду. Во многом они устарели. Но плохо не столько это, а то, что в последние десятилетия почти не появляется писателей, которые бы попытались отобразить, а то и осмыслить в своих книгах
Это непросто, рискованно. И слова Липатова из одного интервью тому подтверждение: «Писателям, работающим над темами сегодняшнего дня, зачастую приходится нелегко, на этом пути мы набиваем себе немало шишек, случается делать и ошибки… Удачно или неудачно, но я ищу, постоянно ищу, а ведь известно: не ошибается лишь тот, кто ничего не делает». Он делал.
Нескучная академичность
Наверняка все из читающих эту заметку знакомы со сказами Бажова. Если не по книгам, то по крайней мере по мультипликационным и кинофильмам – «Серебряное копытце», «Огневушка-Поскакушка», «Каменный цветок»… Для большинства творчество Бажова остаётся в детстве, возвращаются к нему редко, да и то зачастую, чтоб познакомить своих детей. Это, я считаю, неправильно.
Бажов – создатель уральского фольклора. А фольклор предназначен не только и не столько для детей. Сказы Бажова полезнее взрослым, вросшим в свою взрослость, переставшим фантазировать, взвешивать, сомневаться. Уверен, немалое число людей задумается о правильности и праведности своей жизни, почитав «Малахитовую шкатулку».
Впрочем, цель моей заметки – не размышления о творчестве Бажова, а рекомендация обратить внимание на конкретное издание. Внешне оно удивляет – толстенный том. Не шкатулка, а ларь. Хотя сказов-то у Бажова не так уж много – около шестидесяти. (В книгу включены 48, опубликованных при жизни автора.) Но это издание научное, в него входят не только очерки самого Бажова, позволяющие лучше понять географию и историю того края, где происходит действие сказов; не только статьи об особенностях творчества Бажова, но и варианты эпизодов, а то и отдельных слов из самих произведений.
Большой плюс книги: варианты даны не в приложении, а в виде сносок. Десятая часть, а то и две трети страницы занимают сноски. И они не мешают: хочешь – читай только основной текст, хочешь – заглядывай в сноску, сравнивай, какое слово точнее – оставленное автором или вычеркнутое. Есть среди вычеркнутого потрясающие эпизоды, заставляющие удивиться, чем же они не понравились автору.
В сносках и краткие биографические справки реальных людей, ставших персонажами сказов, объяснение диалектных слов, топонимов… Помести всё это в отдельный блок, замучаешься искать, бросишь, и очень многого не узнаешь, многое пропустишь. А так мы оказываемся поистине в писательской лаборатории, рядом с письменным столом автора, видим черновики, справки, заметки.
Литературоведческие, филологические статьи, которые часто являются несколько инородным, но необходимым (научное издание все-таки) элементом подобного рода книг, в случае с «Малахитовой шкатулкой» представляются мне счастливым исключением. Чтение их познавательно, а главное – увлекательно. Так что авторам статей Д. В. Жердеву, М. А. Литовской, Е. А. Федотовой хочется сказать спасибо. (Жаль, что не знаю их имен – статьи подписаны по-научному, инициалами.)
Знаю, что научные, академические издания у многих вызывают скуку. «Малахитовая шкатулка» – не тот случай. Это случай нескучной академичности.
Хочу оставаться выметальщиком сора
В одном из писем Льва Толстого есть такой пассаж: «Сказка все-таки очень хороша, но досадно, что она, если бы не излишек таланта, была бы лучше». Казалось бы, парадокс, но в отношении произведений адресата – Николая Лескова, чье 190-летие мы отмечаем, – оценка вполне справедлива. Попробуем разобраться, почему.
Может быть, я приведу некорректное сравнение, но Лесков занимает в плеяде прозаиков золотого века русской литературы то же место, что занимал совсем недавно (по крайней мере, до фильма «Лето») Майк Науменко среди советских рок-музыкантов. Вот перечисляют: Гребенщиков, Цой, Кинчев, Шевчук, Летов и потом, под конец, кто-нибудь хлопнет себя по лбу: «А, Майк Науменко!» Так и с Лесковым: его всегда вспоминают словно бы в последний момент – вспоминают как-то испуганно, удивленно: как это сразу не пришел на ум вместе с Толстым, Достоевским, Гончаровым?
Да, Лесков, это один из столпов. Убери его, и купол нашей культуры просядет. И в то же время столп этот не на виду, он словно бы с краю, в тени… Впрочем, в любом храме есть такие столпы.
Не знаю, как сейчас, но в советское время знакомство с произведениями Лескова начиналось с детства. Ну как было обойтись, хотя бы в воспитательных целях, без «Тупейного художника», «Привидения в инженерном замке», «Человека на часах», «Левши». В подростковом возрасте манила «Леди Макбет Мценского уезда», потом шли «Овцебык», «Железная воля», «Запечатленный ангел», «Очарованный странник»…
Алый одиннадцатитомник Лескова, изданный на заре «оттепели», был украшением квартир. Причем украшением полезным. Советская интеллигенция узнавала по этим книгам ту Россию, что была до революции, именно произведения Лескова становились аргументами и в пользу советского строя, и против него.
Лесков пишет действительно опьяняюще ярко, плотно, с тем избытком таланта, который порой мешает. Не будем лукавить, нам легче читать беллетристику – пусть умную, но легкую, по форме, литературу. Талантливо сочиненную, мастерски придуманную. Достоевский, Гончаров, Лев Толстой, Чехов почти во всех своих произведениях первоклассные, но беллетристы. С Лесковым не так.
Здесь предвижу возмущенные восклицания: Толстой, Достоевский беллетристы?! Кто ты такой, чтоб заявлять подобное?
Попробую защититься цитатой из письма все того же Льва Николаевича тому же Лескову: «То, что я писал о том, что мне опротивели вымыслы, нельзя относить к другим, а относится только ко мне, и только в известное время и в известном настроении, в том, в котором я вам писал тогда. Притом же вымыслы вымыслам рознь. Противны могут быть вымыслы, за которыми ничего не выступает. У вас же этого никогда не было и прежде, а теперь еще меньше, чем когда-нибудь. И потому в ответ на ваш вопрос говорю, что желаю только продолжения вашей деятельности, хотя это желание не исключает и другого желания, свойственного нам всем для себя, а потому и для людей, которых мы любим, чтобы они, а потому и дело их, вечно, до смерти совершенствовалось бы и становилось бы все важнее и важнее, и нужнее и нужнее людям, и приятнее Богу».
Это 1894 год. Период очередного разочарования Толстого в художественной литературе, в создании на бумаге придуманных людей. Лесков, считавший себя духовным учеником Толстого, в предыдущем письме довольно витиевато просит разрешения ему продолжать писать так и то, что писал до сих пор. В письме ни разу не встречается «литература», «проза», но речь идет о них. Лесков буквально просит благословения Толстого оставаться писателем, а не религиозным мыслителем, не философом. «Я не могу „показывать живущего во святая святых“ и считаю, что мне не следует за это браться. Мне столько не дано, и с меня это не спросится. Но „горница должна быть выметена и постлана“ ранее, чем в нее придет „друг всяческой чистоты“. ‹…› Словом, я хочу оставаться выметальщиком сора, а не толкователем Талмуда».