Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 92)

А действительно, Вовка Синяков в свободное время любил гулять по пляжу со штакетиной от забора, из которой торчал гвоздь. Он щелкал ей по задам одиноких отдыхающих дамочек со словами: «Обгоришь, дура!» Как ни странно, такой способ знакомства очень эффективен. По крайней мере, со слов самого Синякова.

— Посмотрите, что я тут еще нашел, — Петро наклонился над обрывом.

Там было не очень высоко — метра три — четыре. И по всей стене, цепляясь за уступы, вдоль и вверх настойчиво ползла старая толстая виноградная лоза с редкими, жидкими мелкими листиками.

— Это виноград. Дикий!

— Когда-то он был не дикий. Виноград в Крым из своей Эллады греки привезли тысячи лет назад, — решил я поумничать.

Наш руководитель профессор Статкевич приехал с женой. Было еще не поздно, и он отправил сторожа с водителем за бараниной и сухим вином в поселок: на вечер планировался шашлык. Московский профессор попытался утащить Статкевича на осмотр утренней находки, но не получилось. Шефу надо было обсудить с инженером Петром Живковым результаты работы, но он пообещал Рашиду Слюняеву сходить посмотреть «фонтан в горах» на следующий день. Вечером, когда мы сидели за столом с шампурами и стаканами в руках, разговор незаметно перешел к утренней находке Кольки Преснякова. И тогда эрудит Статкевич прочитал нам небольшую лекцию по истории.

— До войны в Крыму жило до полумиллиона татар. Крым был совершенно другой, был он цветущей страной. Все было в зелени: и Джанкой, и Старый Крым, и Бахчисарай, — а не только прибрежные курортные местечки. И вот, в сорок четвертом году совершенно идиотским образом весь крымский татарский народ объявили ответственным за какие-то военные преступления и в полном составе депортировали в Узбекистан и Таджикистан. Почти двести тысяч человек. В течение считаных дней. С собой изгнанники не успели взять ничего. Но старики оставили за собой свою землю: они велели завалить камнями и замуровать тысячи родников и колодцев по всему Крыму, где проживал их народ. Да, они именно оставили за собой свою землю, ибо земля без воды мертва. Так что я верю в тайный «фонтан в горах». А красивое название. Вообще, это в традициях Востока — построить фонтан или вырыть колодец в память об ушедшем любимом человеке или как знак скорби по нему. Тадж-Махал посвящен любимой жене, умершей при родах, и он немыслим без пруда с фонтаном, в котором отражается совершенно фантастическим образом. А Бахчисарайский фонтан, построенный в память о любимой наложнице Марии? Кстати, говорите, что у вашего фонтана линза для воды в форме овала? Так это, возможно, глаз. Как и в Бахчисарае! «Он вырезал на камне глаз, и слезы падали из глаза». Это стихи Виктора Сосноры. Тогда эта площадка, которую вы нашли, носит сакральный и личный оттенок, а не общественный. Но это все надо выяснять. Все это очень, очень интересно! Вот если Рашид… Рашид, а ты татарин или узбек?

— Татарин.

— Вот если Рашид поговорит со своими стариками, а они нам откроют секрет, как добыть воду из этого вашего родника, то можно будет пофантазировать. Что, Рашид, попробуешь поговорить?

— Ну, мои предки не из крымчан. Правда, мой дедушка из Казани — дедушка Наиль как-то проговорился про ту беду, но вообще-то старые люди все еще боятся чего-то, не любят они рассказывать о тех смурных годах. Дед, возможно, что-то и знает про эту историю с родниками-колодцами.

Как дальше развивались события, касающиеся каменной чаши, я не все знаю, но то, что знаю, — расскажу. Зимой Статкевич встретился в Москве с Рашидом, и тот поделился своими изысканиями. И как побывал он в Казани у деда Наиля, и как, будучи на конференции в Душанбе, познакомился там со стариками-крымчанами, еще помнившими детали их семейных трагедий, как нашел он и потомков тех, что жили в районе татарского Коктебеля, который назывался «страной синих гор». Рассказал, что все они стискивали зубы при упоминании о депортации, и желваки гуляли на их щеках. Но никто, никто не хотел говорить или вспоминать о засыпанных родниках и колодцах на их далекой, но не позабытой Родине, будто такого и не было. Но было же, было — Рашид чувствовал это! И только уже в Москве, случайно разговорившись со знакомым геологом — профессором Ибрагимовым и поведав ему о летней находке на Кара-Даге, Слюняев получил долгожданную подсказку.

Я приехал в очередной раз на Кара-Даг в мае. В мае Крым просыпается: местные «градиски» впервые за долгое время накручивают волосы на бигуди и проверяют, что у них осталось из парфюма. Крымские особи мужского пола, выступающие летом и в бархатный сезон в качестве мачо и альфонсов, за зиму так опускаются от беспробудного пьянства, что и в мае еще не могут прийти в себя и слоняются, как дохлые мухи. Вот этих-то своих земляков, неопохмелившихся «казанов», озабоченных поисками рубля на очередную дозу алкоголя, использовал Вовка Синяков для освобождения семи базальтовых валунов из ближайшего к радиостанции заросшего горного кулуара. Рашид рассказал Статкевичу, что, возможно, ими завален родник, и тогда руководитель нашей экспедиции дал команду сторожу заняться этой грудой камней.

Я поднялся на площадку нашего «фонтана в горах», пригляделся и заметил, что на ползущей виноградной лозе распустились полноценные листья и что виноград собрался цвести. А в линзе на базальтовой платформе скопилась вода. Может, прошел дождь? А может… Вокруг площадки стояло десять каменных скамеек.

Татьяна Успенская (Ошанина)

Мой Коктебель

Коктебель — это то место, которое я представляю себе перед сном, иду в сон с ним. Это то место, в которое я пойду умирать.

Но это тот старый первозданный Коктебель конца пятидесятых — конца восьмидесятых годов, в котором еще нет палаток, искушающих плоть, убийств необычных роз и деревьев, выращенных терпением и любовью в прекрасном парке Дома творчества, разделения парка на частные клетки мелких гостиниц с машинами, прибившими в камень плодоносную землю парка… Это тот Коктебель, в котором царил высокий дух!

Пойду умирать в Коктебель — к едва плещущему у самых ног морю, к Кара-Дагу, к пьянящим запахам воды, трав, неповторимых цветов, деревьев, к несмолкающему бессонному говору цикад и уханью птиц, к профилю в скале дорогого мне, вернее, родного человека — Максимилиана Волошина, к созданному Волошиным микроклимату, миру духовности, который вошел в мою жизнь, когда мне было шестнадцать, да так и остался на всю жизнь со мной, к его голосу, который доносит мне ветер, где бы я ни находилась в данную минуту:

В нас тлеет боль внежизненных обид,

Томит печаль, и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит…

Или:

Здесь все теперь воспоминанье,

Здесь все мы видели вдвоем,

Здесь наши мысли, как журчанье

Двух струй, бегущих в водоем.

Я слышу Вашими ушами,

Я вижу Вашими глазами,

Звук Вашей речи на устах,

Ваш робкий жест в моих руках.

Я б из себя все впечатленья

Хотел по-Вашему понять,

Певучей рифмой их связать

И в стих вковать их отраженье…

Любовное стихотворение, но «я слышу Вашими ушами», «Я вижу Вашими глазами» — не только его обращение к Сабашниковой… В Коктебеле я слышу, вижу, чувствую так, как видел, слышал, чувствовал Волошин. Читая его стихи, вглядываясь в его картины, я приникаю к неиссякаемому источнику, каждый раз неизведанному и чистому, и пью его. Волошин открыл мне совершенно особый мир, который и сейчас живет во мне. Именно к сумасшедшим краскам Волошина, к его философскому осмыслению жизни, к его трепетной лирике я иду каждую ночь в Коктебель.

Стихи Волошина — учебник моей жизни.

Я не просил иной судьбы у неба,

Чем путь певца: бродить среди людей

И растирать в руках колосья хлеба

Чужих полей…

Благодарю за неотступность боли

Путеводительной: я в ней сгорю.

За горечь трав, за едкость соли

Благодарю!

Алексей Толстой назвал Волошина «Поэтом ритма Вечности».

Все видеть, все понять, все знать, все пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,

Пройти по всей земле горящими ступнями.

Все воспринять и снова повторить.

Ритм Вечности — это для меня ровное биение пульса Земли, со всеми ее созданиями. В Крыму — это слияние Кара-Дага с его скалами, терпкими цветами, безжалостными колючками, и пронзительных цветов моря, и постоянно меняющего цвет Хамелеона, и состояние великого покоя в душе, гармонии с самим собой. Гармония в душе порождает бескорыстную любовь и доброту, а они вливают в Вечность живительные силы.

Волошин был наполнен любовью и добротой. В годы Гражданской войны он, рискуя жизнью, спасал «белых», когда побеждали «красные», и «красных», когда побеждали «белые», потому что для него прежде всего был важен человек с его короткой жизнью, с его духовным миром. И спасал произведения искусства, книги, памятники древности.

Волошин — художник, поэт, литературовед-критик, историк, философ — был родоначальником духовности и радости, творчества и шалостей в Коктебеле. Так и вижу их всех вместе — В. Брюсова, А. Белого, О. Мандельштама, М. Цветаеву, Н. Гумилева, К. Богаевского, С. Эфрона, В. Ходасевича, М. Пришвина, Е. Дмитриеву и многих других, приезжавших к Волошину в гости, — молодых, с прекрасными, счастливыми лицами, веселых, с неиссякаемым источником творческой энергии, придумывающих шарады и игры, разыгрывающих сценки, перевоплощающихся, устраивающих мистификации, пишущих одновременно стихи на одну, заданную тему!