Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 59)
События развивались под неусыпно-бдительным оком Елены Александровны. Как и всякая другая, наделавшая в своей жизни ошибок мама, она блюла Светочку не за страх, а на совесть. К тому же иностранец. Западный блок.
Поэтому бурного романа не было. Были улыбки — полуобмолвки. Была парная игра, в которой Светочка с ее фирменной подкруткой оказалась просто незаменимой. Были непродолжительные прогулки в Измайловском парке.
Мамина политика дала свои дивиденды. Лоренцо быстро надоели отношения «украдкой, но без авансов». Он сделал Светочке предложение после четырех месяцев знакомства. Они и в ресторан вместе в первый раз сходили после того, как он продемонстрировал Елене Александровне колечко и серьезность намерений. А до этого они только кока-колу на корте пили. Понять, почему кока-кола считается «западным» напитком, а пепси-кола — нет, Лоренцо было очень сложно. Но он сразу понял, что Светочка предпочитает именно кока-колу. Поэтому обязательно брал с собой на корт не менее полдюжины банок.
Бракосочетание было скромным, но со вкусом. Расписались в Грибоедовском Дворце бракосочетания, прием с шампанским для близкого круга устроили в итальянском посольстве.
Пузырьки «Асти Мартини»[22] пьянили не градусом, но предвкушением возможностей, которыми вдруг щедро решила поделиться жизнь. Светочкина мама была рада и горда. О более качественном устройстве личной жизни невозможно было и мечтать! Вот и говорите потом, что у моей доченьки нет перспектив в теннисе! Еще какие перспективы!
— Рим — это же вечный город! И увидишь ты его сама, а не глазами Юрия Сенкевича. Хоть он и умница, конечно, и так всегда все хорошо рассказывает!
Но и волновалась Елена Александровна, конечно, тоже. Как бы чего не вышло. Времена вроде и более свободные теперь, но смутные. Непонятные. Правила игры на ходу переписываются, но нигде не публикуются. Елена Александровна радовалась, что беспартийная. Вспоминала бывших соседей, которые тщательно скрывали отъезд своего сына в Америку, потому что «ну как же так: отец — большой начальник в горкоме, а сын — вот так…». Им было неудобно. Знакомые осуждали и завидовали.
Между тем Лоренцо продлили контракт на работу в России еще на два года. А потом — еще на два. Что было вовсе и не плохо, а даже наоборот. Контракт был хороший, да и Светочка, следуя маминой традиции, ушла в бессрочный академический отпуск и погрузилась в новую, диковинную для жителей России конца восьмидесятых жизнь. Приемы в посольстве Италии и других, дружественных ей стран, обеды по субботам в «Национале» и покупки в «Березке». Открытие вернисажей в галереях, которые вскоре станут такими, что с покупками будет не подступиться даже гражданину капстраны. И прочие не менее интересные, приятные и волнующие своей новизной мероприятия.
Тем временем наступил девяносто первый год. Контракт у Лоренцо заканчивался и продлению уже не подлежал. Берлинская стена к тому времени рухнула, а вместе с ней — и Западный блок. Молодая семья уезжала на родину мужа без всякого политического подтекста.
Девяностые для Светочки пролетели насыщенно и незаметно. Обустройство дома. Рождение дочери. Сдача экзамена на права, покупка первой машины. Светочка очень хотела «Феррари». Хотя бы подержанный. Но благоразумие взяло вверх. Хотя они с Лоренцо, в принципе, могли позволить себе такую покупку. Особенно если оптимизировать другие статьи расходов. Через два года родился сын. Потом были годы учебы в римском университете La Sapienza. На этот раз она так вошла во вкус, что даже поступила после окончания в аспирантуру. Но это уже в двухтысячные, к началу которых Светочка наконец-то почувствовала, что Италия ей стала совсем родной. Здесь ее дом. И к итальянской версии своего имени — Кьяра — она привыкла так, что на Светлану отзывалась после полуминутных раздумий: к ней ли это обращаются?
В России она побывала за это время всего несколько раз. Зато осуществила несостоявшуюся мечту своего детства — отправила детей отдохнуть в «Артек». Очень переживала, понравится ли он им или нет? Кажется, понравился. Но Светочкиной верой в то, что «Артек» — самый лучший лагерь во всем мире, они не прониклись. Ну да, хороший лагерь. Но скаутский лагерь на Сицилии, в котором они отдыхали год назад, тоже очень даже неплохой. А может быть, и лучше.
Светочка и Лоренцо жили вроде и хорошо. Со стороны вообще могло показаться, что душа в душу. Но потом как-то им стало тесно вместе, несмотря на то, что в доме было шесть спален. И неуютно, хотя дизайн интерьера вполне мог бы послужить материалом для какого-нибудь журнала о «правильном ведении домашнего хозяйства». Списывали на разницу культур, что было не совсем правдой. Вернее, правдой вообще не было. Просто наступило взаимное равнодушие, которое, говорят, страшнее ненависти. Потому что ненависть — это чувство. А равнодушие — отсутствие чувств. Точка невозврата. Расстаться решили цивилизованно.
В тот период Светочка даже начала было подумывать о возвращении в Россию. Но дети… Дети хоть и понимали русский, но выросли настоящими итальянцами. И ни за что не согласились бы уехать из Италии. Правда, сказкам Джанни Родари они предпочитали, к огромному огорчению Светочки, бестселлеры Джоан Роулинг.
Да и Светочкина мама, которая в конце девяностых переселилась поближе к внукам в Италию, тоже не одобрила бы такой географический пассаж. К тому же квартиру в Москве Елена Александровна давно продала. И только тарелка диаметром в метр оставалась ее единственным связующим звеном с Родиной. Елена Александровна могла пропустить серию своего любимого сериала, но программы новостей — никогда. Ни местных (итальянский за десять лет ей удалось худо-бедно освоить), ни (особенно!) российских. Так она выражала свое неравнодушие к окружающему миру и активную гражданскую позицию.
Вот и сейчас телевизор работал на максимальной громкости. Маме так нравилось. Фон новостной ленты показался знакомым до дежавю… Что-то это напоминает. Вот только что?
Крым — это тот самый Крым! Полуостров Крым, что омывается Черным и Азовским морями.
Вдруг эта фраза, произнесенная маминым голосом, отчетливо прозвучала у Светочки в голове, закольцевав воспоминания детства с событиями совсем недавнего прошлого и настоящего петлей Мёбиуса.
Воспоминания детства. Школа, музыкальная школа, теннис… Светочка, восхищаясь теперь уже с позиции родителя маминой самоотверженностью, вспоминала о том, как они ездили на занятия теннисом с двумя пересадками. Как она уставала, но все равно не хотела бросать. Потому что теннис был источником ее радости. А может быть, даже и счастья. Нет, что за чушь! Конечно же, источник ее счастья — это дети. Но могла ли она тогда, уставая от ранних подъемов и поздних выполнений школьных уроков, представить, что жизнь распорядится так, что она, Светочка, поселится всего в десяти минутах прогулки от корта? И вовсе даже не в России.
А еще она вспомнила выступление американского президента Кеннеди, которое они однажды обсуждали на уроке риторики в университете много лет назад.
Все свободные люди, где бы они ни жили, являются гражданами города Берлин. И поэтому я как свободный человек с гордостью говорю: «Я — берлинец!»
— Господи, как давно это было! — подумала Светочка со странным смешанным чувством. То ли ностальгия, то ли радость, что в те времена не вернуться. Потому что лучшее, конечно, впереди.
— Ну а Крым-то чем хуже? Ничем Крым не хуже Берлина, — подумала Светочка и с нежностью посмотрела на прикорнувшую перед телевизором маму.
А Рим оказался вовсе и не Римом, а рымом. Металлическим кольцом для закрепления тросов, стопоров и прочего корабельного оснащения. А может быть, и нет. Единой авторитетной, со ссылкой на проверенные источники версии по этому поводу не существует. Ну и пусть не существует. Потому что для нашей истории это теперь не имеет совершенно никакого значения. Или вы со мной не согласны?
Валерий Бочков
Сотворение мира
Юлия Леонардовна стряхивает пепел в чашку и разглядывает меня, чуть наклонив голову. Пепел кратко шипит — на дне чашки остатки чая. Чай был вкусный; жасминовый, цветочный аромат до сих пор нет-нет да и проскользнет почти неуловимо. Я сижу на простой табуретке, мне жестко, но удобно. Я схватываю глазами, впитываю сразу все: молочный кафель стен с блеклой тенью голубого орнамента, циферблат со вздорными стрелками, показывающими нелепость, крылатое чучело канарейки на нитке… Чучело крутится лениво вокруг оси: туда — замрет на миг — и обратно (это, конечно, если у птицы, а тем более у чучела есть ось). У меня начинает кружиться голова от лимонной мельтешни, и я опускаю взгляд.
Пол. Светлая плитка отливает стеклянным блеском, чуть сероватая — практично, но скучно. В углу мятая картонная коробка средних размеров с елочными игрушками, на боку написано фломастером «кухн.», содержимое выглядит странно и неуместно; бордовый шар матово выставил бок, колючая (даже на взгляд) запутавшаяся в серпантине мишура, удивленная рожа фанерного снеговика — две точки, между ними длинный оранжевый нос. (Это мне кажется или здесь действительно жутко воняет морковью?)
За ножкой стола в тени прячется медная пуговица, пузатая, как желудь, на ней выбит орел, где-то я такого видел. Взгляд мой блуждает по полу, после упирается в ноги, вернее, тапки — розовые и пушистые, чуть грязноватые, в виде зайцев, глазки — пуговки. Она смеется: