Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 38)

В тишине было слышно, как где-то над головой тонкой ниточкой струится вода, и каждый в который уже раз представлял себе «Линзу» — узкую, метров семь длиной, трещину. Она изгибалась в трех плоскостях и давала скупую возможность прохода только в срединном положении. Там, в ее каменных тисках, безнадежно и застрял Рыбкин, застрял нелепо, ни туда ни сюда. И прошло уже слишком много времени, как он не подавал признаков жизни, закупорив своим затянутым в «гидру» телом этот единственно возможный из пещеры выход.

Но молчать было еще хуже. Казалось, еще немного… и все начнут незаметно сходить с ума.

— Закурить бы! — первым подал голос Чернов.

— Курить — здоровью вредить, — вяло отозвался Хавер. — А вот пожевать я бы не отказался. У нас там больше ничего…

Ему даже и отвечать никто не стал — последний НЗ разделили еще в «обвальном» зале. Осталась только порция Рыбкина: кубик сыра, граммов пятьдесят халвы да раскрошенный сухарь, и если Хавер имел в виду это, — значит, тоже не сомневается… Может, и в самом деле настало время разделить долю Рыбкина… Тогда все поймут, что и ты… Нет, нельзя, надо как можно дольше продержаться. Зачем?.. Ты и сам не смог бы сказать, зачем, просто в данной ситуации это, пожалуй, единственный выход — ждать. Потом… кто-кто, а ты слишком хорошо знаешь, что будет потом. Сколько раз сам участвовал в спасательных экспедициях… Наверное, это совсем не больно. Все равно что уснуть… Скоро от холода захочется спать. Словом, остальное вопрос времени… Тогда, кажется, у Милки и началась истерика…

— Эх вы! Мужики, называется! Не могут что-нибудь придумать!.. Я замерзаю… Я чувствую, как медленно замерзаю… У меня уже перестали сохнуть руки!.. А они все сидят, ждут… ждут, пока… А что ждать?.. О нас же никто не знает! Слышите, вы!.. Никто!..

И Милка тоненько, почти неслышно заплакала. По опыту ты знал, что успокаивать бессмысленно. В такие минуты малейшая жалость способна довести ее до бешенства.

— Теперь мне понятно, почему раньше бабу на корабле считали дурным знаком, — еще подлил масла в огонь Чернов.

От этих слов Милка прекратила нытье. Словно выдохлась. Или собиралась с новыми силами. На самом деле это злость высушила все слезы. Слез не было… была пустота. И в этой одуряющей пустоте, как птица о стекло, билась мысль. Сперва не мысль, а лишь предчувствие… что вот сейчас, именно сейчас, через секунду-другую придет объяснение всего этого промозглого кошмара ночи. Оттого и легкость возникла необыкновенная. Будто «гидру» со сморщенной внутри Милкой надули воздухом… Будто и самой Милки нет… осталась только мысль… Всего какой-то час назад она показалась бы Милке до абсурда дикой, а сейчас — ничего, встретила спокойно, даже слишком спокойно, словно все уже произошло… свершилось… Ведь ее, Милки, в сущности, уже нет… или почти нет… скоро их всех окончательно поглотит ночь, и теперь о каждом можно говорить все, даже самое-самое… о чем и думать себе обычно не позволяешь… Потому что, когда о подобном начинаешь думать, но не говорить, — становишься как бы соучастницей… Почти как в жизни… когда знаешь, что этот милый с виду человек преступник… и все знают, а не говорят… И ты не говоришь… Даже как бы привыкаешь… сосуществовать… со всеми этими мерзавцами, подонками, преступниками, у которых хватает совести честно смотреть в глаза… Словно догадываются, что о них знаешь, что все о них знают, а вот высказать в лицо, в глаза… Деликатно так стараются не замечать, точно всего этого не существует и не происходит, а если и происходит, то, слава богу, не с тобой, не с твоими близкими, но рано или поздно может наступить и твой черед…

Она могла бы сказать Хаверу, а значит, и Чернову… Какие они и в самом деле подонки… Той ночью убили жеребенка… Хавер убил, Чернов освежевал… перед спуском оставили в «бобах» замачиваться мясо. На шашлык. Самый вкусный шашлык на свете из нежного мяса жеребенка… И все ели… И она, Милка, тоже… Делая вид, что не догадывается… не соучаствует…

Она могла бы высказать Андрону… какой он… нежный… и жестокий одновременно… В горах был всегда с ней, а дома женился на другой… Потом, что называется от греха подальше, передал ее Торопуше, у которого к тому времени, правда, уже была жена и вот-вот должен был родиться ребенок, но Торопуша принял ее как должное… а она не сказала «нет»… В этом смысле она — как кошка… Чуть-чуть погладит кто… или там спьяну приласкает… Может, в ней и в самом деле каких-то гормонов не хватает или просто уже пора заводить семью, но все почему-то спать-то с ней спят, а заводят семьи с другими. До чего даже додумались подлецы: составили что-то вроде графика, кто будет с ней в очередном походе… Словно она безответная подстилка, если не сказать больше… А сказать больше — даже язык не поворачивается… потому что без этого уже не может… Вот и таскается с мужиками по горам. И надо же было такому случиться, что последним был именно Рыбкин, несчастный недотрога Рыбкин, который, в отличие от всех этих скотов, оказался человеком и даже обещал жениться, но сколько раз она убеждалась, что слова, сказанные в горах, по возвращении на «землю» теряли смысл, словно там, среди людей, другие законы и слова, которых она, Милка, или не знала, или ей еще не довелось узнать (а скорее всего она и не слишком этого хотела), и сейчас, в эту самую минуту, они вдруг открылись ей с самой неприглядной стороны…

А до Рыбкина она была с «дедом», Олегом Сергеевичем, у которого, к сожалению, тоже и жена, и дети, но, во‑первых, она видела его жену, во‑вторых, она, Милка, на десять лет моложе, и казалось, что все еще только начинается, а в итоге и Олег Сергеевич для нее теперь — лишь шлак, отработанный материал… И нужно, наверное, просто жить, не требуя от жизни многого… Жить сегодня и сейчас… с любым из этих грубоватых с виду парней, готовых проявить к ней нежность под расслабляющий звук гитары у костра и хрипловатые песни, когда в завораживающем танце скачут огненные зайчики на словно окаменевших лицах, и обступают темные контуры гор, и странный комок в горле, и припухшие от поцелуев губы… По крайней мере, это было всегда искренне… Ни звезды, ни горы не выносят фальши… А она, Милка, была женщиной, женой на миг, всем этим в сущности прекрасным парням, и кто знает, у кого этих самых «мигов» было больше: у жен по паспорту или у нее, Милки… Может, ради подобных «мигов» людей и тянет в горы…

Вверх-вниз… вверх-вниз… — плавно покачивает на волнах. Это подземная река времени. Она заканчивается озерком. Черная стоячая вода напоминает масло. Вчера Хавер выпустил в озерко игрушечного крокодила. На пластмассовом пузе заводская надпись: «Крокодил Гена», но кто-то заботливо исправил ее на «Хавер». За год крокодил Гена-Хавер изучит здесь все ходы и встретит их в следующий раз… Скорее всего, за озером пещера продолжается, но этого никто не знает. Хавер так и не нашел тогда «сифона»…

Словно кто-то сзади закрыл тебе глаза… Мокрые холодные пальцы… Они крадутся вдоль искореженных стен каменного хода… От самой «Линзы» тянутся… Это пальцы и руки Рыбкина… Рыбкин зовет тебя к себе, зовет давно, но время уже остановилось… Черное застывшее озерко, к которому так и не дошел Рыбкин…

При слове «Рыбкин» кто-то пробует трогать ночь — из невидимой точки проклюнулся ленивый луч. Медленно переполз по окоченевшим мыслям, пока не остановился на одной: время… Сколько успело пройти времени? Совсем выпало из головы, что где-то рядом есть часы… или должны быть часы… Кажется, ты поплыл… Еще немного — и время действительно могло бы остановиться навсегда. Никогда не думал, что подобное возможно и с тобой. Словно сорвался с отвеса над бездной, неизвестно сколько летел, пока не дернулся, зависнув на страховочном тросе. В следующую секунду подумал об остальных: «Хавер!.. Черный!. Андрон!..» Непослушными руками начал тормошить рядом сидящую Милку. Ее голова бесчувственно болталась из стороны в сторону. Включил свет… Какой смысл экономить, когда все почти кончено… Налобный фонарь, самодельная свеча… По идее, ее должно хватить на сутки… «Милка!.. Да проснись же ты, слышишь!» — ожесточенно принялся хлестать ее по щекам, по чему попало. В отчаянии бросался то к одному, то к другому, что-то кричал, ругался, скользил, бился коленями об острые камни, но боли не чувствовал (как во сне). «Хавер!.. Черный!.. Андрон!..» — умолял их проснуться или хотя бы открыть глаза, и они нехотя начинали разлеплять веки. Первой пришла в себя Милка. Застонала от капнувшего на руку парафина, испуганно зажмурилась от света. Потом очнулся Хавер. Удивленно захлопал своими нордически голубыми глазами (ты просто знал, что они должны быть голубыми), протянул затекшие ноги. На черном от грязи лице — гримаса боли. По стенам зашевелились тяжелые тени. Поймал на себе тупой, остекленелый взгляд Чернова. Тощий нескладный Андрон зачем-то встал на четвереньки и не знал, что делать дальше. Милка недоуменно оглядывалась по сторонам.

Тусклый огонек свечи чем-то напоминал ей праздник — это праздник, когда задувают свечи. Она уже задула множество свеч, но на последнюю совсем не осталось сил, а задуть надо обязательно — все ждут… от нее только этого и ждут — чтобы подарила еще немного праздника…