Роман Сенчин – Детонация (страница 9)
Я понимал: паниковать пока нет причин. И при этом паниковал – меня трясло, и пот щипал и холодил спину. И время только что еле ползшее и замиравшее (даже сны-видения были долгими, тягучими), теперь помчалось. У меня в голове будто часы затикали, отсчитывая секунды. Тик, тик, тик, тик…
Скрипучий голос из домофончика. Слов не разбираю, но интонация вопросительная. И поэтому отвечаю: забыл забрать чемодан после прилета.
– Какой рейс? – голос разборчивей.
– Из Екатеринбурга.
Пауза. И скрип:
– Нет с этого рейса забытых вещей.
– Ну как, если есть. Я!.. – Сообщение голоса подстегнуло панику.
– Идите в сектор «Б». Там садился Екатеринбург.
Я знал, что вышел из самолета в этом терминале (секторе, получается). Впрочем, знал до того самого момента, когда меня отправили в другой. Теперь же я сомневался.
И побежал в сектор «Б» (официально – «В»). Хорошо хоть, что в отличие от «Шереметьево» все терминалы-секторы здесь располагались в одном здании.
Добежал, убедился, что терминал не тот – международных сообщений, но прибывают и самолеты внутренних линий, – и все же отыскал «Розыск багажа» (что ж, иногда каламбуры неизбежны). При помощи домофончика состоялся еще один такой же диалог с другим скрипучим голосом. Никаких вещей с ближайших рейсов из Екатеринбурга у них на багажной ленте не забывали.
Побежал обратно. Взмыленный и ноющий ругательства. Уже сомневался и в том, что прилетел из Екатеринбурга, что у меня был чемодан, что вообще все это на самом деле.
Да, как мало нужно, чтобы реальность стала сомнительной.
Остановился, достал посадочный талон с прошлого рейса. Нет, все так: Екатеринбург – Москва, «Домодедово», и багажная бирка (или как там это правильно называют) наклеена.
А может, плюнуть? Чемодан пустой, какая-то мелочь типа трусов-носков… Пусть хранится в дебрях аэропорта. Лучше пойти покурить, отдышаться – и на рейс. Чемодан в Кызыле купить.
Может, и сделал бы так, если бы не увидел стойку «Информация» меж двух терминалов-секторов. Будто сказочная избушка она мне встретилась. За стойкой сидела очередная аэропортовская девушка/женщина. И к ней я обратился, мало надеясь на помощь. Что-то там лепетал – «извините… забыл… не могу найти… говорят, что нет…».
Лепетал и с удивлением слушал эту свою бессильную ноту. Будто я действительно, по-настоящему старик, теряющий память, впадающий в слабоумие. А может, так оно и есть. Вот сейчас оно взяло и в первый раз проявилось.
– Посадочный сохранили? – строго перебила женщина.
– А? Да-да, сейчас! – И я полез в один карман, в другой. – Да ведь только что… Вот!
Женщина посмотрела, пошелестела клавишами. Звук этот меня всегда успокаивает, и в тот раз я немного успокоился и даже приободрился – хоть что-то зашевелилось, помимо меня… Женщина пощурилась в монитор, сняла трубку стационарного телефона, натыкала номер.
Не помню, не буду врать или фантазировать, что она говорила, но через минуту или две (течет ли, бежит ли время, я тогда совершенно перестал понимать) сказала мне:
– Идите в розыск багажа сектора «А». Вот туда. Там ваш чемодан.
– Спасибо! – сказал я и повторил еще выразительней: – Спасибо огромное!
Не пошел, а побежал. Задыхаясь то ли от курения, то ли от сердца или давления, то ли от страха не найти, не успеть, не улететь. Ну или свойственно людям в моем возрасте так волноваться, до задыхания. Хотя в «Календаре возрастов», старинном, дореволюционном, видел: период от пятидесяти до шестидесяти лет назван – «спокойствие».
На сей раз мне открыли. Впустили. Опять женщина. В аэропортовской форме.
– Покажите посадочный.
Показал, и она провела в кабинет, посреди которого стоял мой чемодан.
Я уже машинально стал благодарить; женщина перебила:
– Как же вы так? И ведь рейс-то когда пришел!..
– Да вот, – я дернул плечами, – сбой программы.
– Ничего себе сбой – чемодан забыть!
Я глянул в соседнее помещение. Оно было больше и выше. Стеллажи вдоль стен все забиты чемоданами, колясками, сумками.
– Ну вон, не у одного меня, получается.
Хотел уйти, но женщина как-то оскорбленно, что ли, остановила:
– Нет-нет. Вы вот присаживайтесь, пишите.
– Мне на регистрацию.
– А мне – отчет. Ваш багаж оформлен. С меня без документа спросят. – И добавила такое знакомое мне по Москве нулевых: – А оно мне надо?
Под ее диктовку я что-то быстро намарал на листе. Правда, пришлось повозиться, списывая паспортные данные. Черкнул подпись.
– Свободны.
И я снова побежал. К стойке регистрации. Сдал чемодан за семь минут до ее окончания. Побежал в зону досмотра.
Через полчаса сидел в кресле самолета. Впереди было пять часов полета. Спать, как я и предполагал, не хотелось. Время вновь стало тянуться. В голову опять полезли тяжелые мысли.
Удар
1
Когда на родине Германа сменилась власть, он не уехал – он находился на гастролях в заокеанской стране и после их окончания там остался, поэтому эмигрантом себя не считал. Не делал заявлений, не соглашался на интервью, не подписывал новых контрактов. Снял дом неподалеку от большого и шумного города и стал жить уединенно. Целыми сутками слушал радио, читал газеты, наблюдал издалека, как меняется его страна.
Новая власть заявляла, что ставит своей главной задачей устранение той несправедливости, какая унижала народ все эти годы – после проигрыша последней войны; что вернет исконные территории, прекратит издевательства над соплеменниками в соседних странах, покончит с внутренними врагами…
Все это говорилось и раньше, но тогда говорилось маргиналами, их мало кто слушал, их слова не воспринимали всерьез. И вот маргиналы пришли к власти, стали руководителями государства. Они заняли кабинеты в министерствах, все больше кресел в парламенте (а через неполный год и все кресла), активно правили конституцию, уголовный кодекс.
Недавние маргиналы укрепились, завели, словно часовой механизм, народ на борьбу. И сначала победили внутренних врагов, а потом стали готовиться победить внешних. Оказалось, что чуть ли не весь мир их страну ненавидит и хочет уничтожить.
Совсем недавно, уже и при новой власти, сюда ехали туристы, заключались все новые торговые договоры, открывались представительства иностранных фирм, строились магазины, фабрики международных компаний. Прошли Олимпийские игры. Но, как объяснили политические журналисты, это зарубежное дружелюбие было обманом – таким коварным образом внешние враги хотели задушить их родину в якобы дружеских объятиях, лишить народ идентичности, завладеть ресурсами…
Сотни и сотни таких выступлений услышал, сотни и сотни таких статей прочитал Герман за несколько лет между приходом новой власти и объявлением о решающей битве с внешними врагами.
Порой он готов был поверить, что в статьях и выступлениях есть доля правды, но вспоминал свою жизнь на родине и не видел почти ничего из того, в чем и его в том числе убеждают.
Да, двадцать лет назад страну постигло несчастье – она развалилась на части, вскоре собралась снова, правда, не вся – часть земель оказались в составе соседних стран. Но развал произошел из-за того, что его родина решила захватить соседей, подчинить, навязать свои порядки. После четырех лет кровопролитной войны проиграла, долго содрогалась в муках голода и безработицы.
И вот, оправившись, решила повторить попытку. Вернее, совершить большее: превратить соседей на востоке, юге, западе, севере в части себя, а народы, их населяющие, ассимилировать…
С родины Германа эмиграция на протяжении некоторого времени приветствовалась – пусть несогласные уезжают, не мешают нам создавать свое государство, свою культуру, свою экономику. Но вскоре, видимо, там увидели, что уезжают по большей части люди образованные, талантливые – ученые, писатели, актеры, архитекторы, режиссеры, врачи, преподаватели. Поняли: полезней таких держать в тюрьмах, отправлять на принудительные работы, чем выпускать, делая из внутреннего врага помощника внешнему.
Некоторым удавалось вырваться, и они рассказывали миру о марширующих по городам активистах-громилах, о дивизиях, ждущих команды ринуться в бой, о тысячах танков, самолетов, орудий, о сверхновом оружии, которое никто из них не видел, но которое наверняка есть и способно сжечь, испепелить огромные пространства. И еще – о невообразимом единодушии оставшихся там; каждый следующий вырвавшийся обязательно об этом говорил, с недоумением и возмущением.
У родины Германа появились союзники – несколько таких же государств, чувствующих себя обделенными, оскорбленными.
И Герман, и, кажется, все остальные люди на планете, кроме, может быть, амазонских племен и тибетских отшельников, были уверены: вот-вот начнется война. Новая большая война. Ни одна страна не останется в стороне – будет участвовать если не отправляя на поля сражений своих сыновей, то поставляя технику, горючее, продовольствие одной из сторон. Суда и поезда станут взрывать диверсанты, диверсантов станут ловить, диверсантам будут помогать. И все равно польется кровь за тысячи километров от эпицентра войны.
Война все не начиналась. Родина Германа, угрожая, потряхивая оружием, но пока мирно или очень малой кровью, забирала себе те земли, что были у нее отторгнуты по итогам прошлой войны. К этому относились, в общем-то, с пониманием – населены-то те земли в основном народом страны, требующей возвращения, а остальные пусть или переселяются на свои исторические территории, или остаются, смирившись с обстоятельствами.