Роман Сенчин – Детонация (страница 8)

И вот ты старый… Нет, не то чтобы старый, а… У Андрея Платонова вроде бы где-то было – «истраченный человек». Вот именно, истраченный. Или почти истраченный. Уже несколько лет чувствую в себе эту истраченность. Хотя, хм, дочку сделал, новые книги до самого последнего времени раз в год-полтора выпускаю. Но ощущение истраченности, исчерпанности все сильнее. И та повесть, которую теперь с натугой пишу, это какое-то черпание со дна, что ли…

Впрочем, я с юности жалуюсь. Любимая поэтическая строка: «Я усталым таким еще не был».

И сейчас, может быть, в том числе чтобы отвлечься, я пытаюсь представить себя со стороны, обращаюсь к себе на «ты», говорю сочувствующе.

Ты бродишь, бродишь по пустеющему аэропорту, ждешь рейс в город за четыре тысячи километров отсюда. Ты поучаствуешь там в скромном, на самом-то деле наверняка никому не нужном фестивале, попытаешься покрасоваться перед людьми, которые не читали (и слава богу) твои книжки, а потом поедешь через горы в деревню, где стоит трехоконный домик, в котором последние тридцать лет прожили твои родители.

Домик и участок выставлены на продажу, риелтор уже два раза привозила туда потенциальных покупателей. Им нравилось, они обещали «подумать». Если кто-то из них надумает, ты потеряешь этот кусочек земли, ставший тебе родным. Родным и лишним, точнее обременительным. Ты знаешь, что не будешь там жить постоянно – зимы там суровые, а домик уже плохо держит тепло, и главное – ты давно отвык от деревенской жизни, и здоровье не то, и возраст. Пятьдесят лет это много. Тем более куришь, выпиваешь почти каждый вечер. Недавно у тебя появилась напоминающая женскую косметичку коробочка с лекарствами…

Да, я чувствую, как старею. Или истрачиваюсь. И не на заводе каком-нибудь, не за письменным столом и даже не за кухонным с бутылкой водки, а… От мыслей, что ли. Или, может, от невозможности говорить и писать все, что думаю.

Как сформулировал один советский диссидент еще в то время: инакомыслие у нас не запрещено, у нас запрещено выражать иные мысли. (Что-то такое, по памяти.) Теперь это повторяется.

Лет десять назад мы, в общем-то, поддержали введение «текстового предупреждения» на книгах «содержит нецензурную брань» и упаковку таких книг в полиэтилен; примерно тогда же согласились, что не стоит воспевать политических радикалов, маргиналов от культуры, что чувства верующих нельзя затрагивать. А теперь впереди маячит одна безопасная тема: воспевать березки и колокольчики…

Впрочем, некоторые мои коллеги на этом в последние годы и сконцентрировались – из социальной прозы ушли в экзистенциальную, познают себя внутри природы, описывают жизнь домашних животных, травы, речек рядом с их домами… Такое уже бывало в нашей литературе и в царские времена, и в советские.

Заметил массажные кресла в переходе между терминалами. Я всегда мысленно возмущался, когда видел в этих креслах людей, которые просто сидят, ничего не массируя. Не для того их здесь установили, говорил про себя, но как бы им. А сейчас чуть не бегом направился к свободному. Плюхнулся, утвердился. Поставил будильник в мобильнике, попил воды и постарался уснуть.

Уснул. Быстро и легко. Оказывается, массажные кресла очень удобны для сна.

Но легкость засыпания сменилась какими-то тягучими видениями. Это были не кошмары – я помнил, что нахожусь в аэропорту «Домодедово», но в то же время перенесся в Кызыл, на встречу. И мне задавали риторические вопросы, как я мог такое написать о месте, где родился и вырос, а потом на меня бросился парень, чтоб избить, убить, наказать.

Там, в видении, а может, и в кресле, я встряхнулся, парень, зал, где проходила встреча, исчезли, и я оказался на печи…

Когда я был в армии, родители купили дачу под Кызылом. С подземным гаражом, каменным двухэтажным домом. Правда, на каждом этаже было всего по одной комнате, но дом производил впечатление – добротный.

Вернувшись на гражданку, я почти сразу поселился на даче. Была зима с девяносто первого на девяносто второй – хотелось спрятаться и никого не видеть.

В морозы я спал на печи, большой, с лежанкой, и однажды проснулся от того, что вся комната была в белом дыму, удушливом, едком. Скатился на пол, на карачках добежал до двери, выскочил на крыльцо. Долго отхаркивался, дышал, дышал…

Каким-то образом стала тлеть подушка, набитая перьями. Хотя, осматривая потом печь, я не нашел трещины, через которую могла бы проскочить искра… В общем, мне повезло проснуться тогда, я продышался и стал жить дальше. И сколько всего у меня с тех пор произошло. Теперь же, в этом видении, я не проснулся – я задохнулся, умер, я видел себя лежащим в белом дыму…

А потом вошли родители, не такие, какими были в девяносто втором, а старенькие и немощные. И та печь мгновенно сделалась маленькой и тоже старой, как у нас в деревенском доме. И я был не тем молодым, только что дембельнувшимся.

«Сынок, ты зачем дом продаешь? – плачуще спросила мама. – Мы ведь не умерли, там всё перепутали».

А кого я тогда похоронил?.. Я не задал этот вопрос вслух; кажется, от ужаса я там, в видении, лишился дара речи.

Читал: ученые установили, что сновидения длятся в основном несколько минут, редко дольше. Не знаю, но мое, в трех частях, показалось мне долгим. И когда распахнул глаза, посмотрел в телефон, оказалось, что всего лишь через двадцать минут сработает будильник. То есть спал, а по ощущениям поверхностно дремал я больше пяти часов.

Поднялся, постоял. Чувствовал себя физически бодро, а душевно… Снова пакостно как-то, муторно, но уже по-другому. Не как перед сном.

Что означают эти три сцены? Может, не лететь и риелтору написать, что дом продавать раздумал? Выплатить штраф, тем более он какой-то крошечный.

Попил воды, нашел туалет, потом пошел на улицу.

В отличие от вечера, когда надувал холодный мокрый ветер и во всем чувствовался подмосковный октябрь, сейчас оказалось тепло. И, не застегивая пальто, я с удовольствием выкурил сигарету. Погулял вдоль терминала. Радовала безлюдность. Подошел было таксист с предложением отвезти меня куда мне надо, но я ответил, что еще не улетел, и он исчез.

Докурил, затушил окурок, но в аэропорт не возвращался. Стоял, дышал. Вспомнил, что не отключил будильник. Достал телефон – прошло-то всего пятнадцать минут. Время снова стало тянуться.

И вместо того чтобы о чем-нибудь подумать, что-то представить, я стал против воли наблюдать за своим состоянием.

Да нет, какое тут «против воли», если я по… Хотел было употребить штампик «поминутно», но куда чаще – крайняя правая цифра не менялась… В общем, то и дело заглядывая на дисплей.

Состояние отвратительное. До зуда, до тошноты. И всегда в такие периоды кажется, что, окажись ты в благоприятных условиях, так бы плодотворно, вдохновенно работал… И оправдываешь себя: как вот здесь-то, без письменного стола, без чашки чая…

Хочется одного, вернее, той цепочки действий, каких хотелось еще в Екатеринбурге, – зарегистрироваться, пройти досмотр, перетерпеть час-полтора в зоне вылета и сесть в самолет. И провести эти пять часов полета лучше всего во сне… Но так как я уже надремался, то наверняка придется маяться.

Выкурил вторую. Тоже медленно, но не с таким удовольствием, как первую. Все доставал и доставал из кармана пальто телефон и смотрел, сколько там.

Зачем-то смотрел, хотя понимал, что прошло пять, от силы семь минут.

А было время, я писал и в аэропортах, и в самолетах. С удовольствием писал, никого не стесняясь. И в поездах тоже. Заберешься на верхнюю полку и пишешь, лежа на животе, подоткнув под себя тощую подушку.

Регистрация наверняка уже началась, но я не торопился. Словно мстя за то, что рейс задержали так надолго, что не зарегистрировали тогда, я тянул время, с каким-то детским удовольствием хмыкал: я ждал, теперь вы подождете. Понимая при этом – никто меня ждать не будет. Закроют стойку минута в минуту, и останусь здесь, без полета.

Наконец затыкал окурок, положил в рюкзак сигареты, зажигалку, жвачку, мобильник, прошел через рамку, подхватил рюкзак с ленты. Теперь налево, к стойке регистрации.

К ней вытянулась очередь. И откуда взялись люди? Наверное, многие все эти часы, как и я, сидели по углам. Дремали, мучились, ждали.

Постепенно, по шагу в две-три минуты, добрался до стойки. Подал паспорт, уточнил:

– В Кызыл.

Девушка пошелестела клавишами компьютера, спросила:

– Багаж будет?

– А?

Я хорошо расслышал вопрос, и в этом моем «а» было осознание того, что о чемодане я забыл.

Нет, не о чемодане я забыл, а что его нужно было забрать после прилета. Таскаться с ним, а потом сдать сюда.

– Будет… багаж будет. Сейчас… – Я засуетился. – Сколько до конца регистрации?

– Пятьдесят минут.

– Выдайте мне сейчас посадочный, а чемодан я позже сдам. Можно?

Девушка покривила губы – у каждого, дескать, свои причуды – и ответила:

– Можно.

С зажатыми в руке паспортом и посадочным я побежал в зону прилета. По дороге вроде одумался, понял, что документы мне сейчас не нужны, сунул их в пальто, зато полез за телефоном.

«Зачем?»

Отыскал указатель «Розыск багажа». Пошел по нему. Свернуть… Свернул. Коридор, совсем не похожий на то, что осталось за ним – там была чистота и свежесть. А здесь что-то от отделения милиции из девяностых.

Вот тупик. Дверь без таблички. Но других нет. Я стал стучать. Сначала костяшками пальцев, потом кулаком. Потом заметил нечто похожее на домофон. Кнопка и крошечная решетка динамика. Нажал на кнопку.