Роман Сенчин – Детонация (страница 2)

Одна наша с женой знакомая, эмоциональная и легкоранимая, узнав, что у нас родился ребенок, написала: «Не понимаю, как в такой обстановке можно размножаться!» Другие поздравляли и радовались, но непременно, полушепотом, замечали: «Хорошо, хорошо, что девочка».

Да, чужие дети растут быстро, а свои – нет. И расти им трудно, и вырастить их непросто.

Просматриваю записные книжки годичной, двухлетней давности, цепляюсь взглядом: «колики», «дочка плачет», «всю ночь страдала», «дочка мучается животиком», «весь день спала, а ночью плакала», «ночью устроила концерт», «не писал, дочка ноет, не дает настроиться», «повесть двигается медленно, постоянно отвлекаюсь на дочку», «жена полдня гуляла с ребенком, а я просто валялся на диване, не писал», «заболела, температура», «ребенку лучше, но мы с женой слегли, состояние чумное».

Весной, когда дочке исполнилось месяцев семь, все больше записей о наших прогулках. Не тех, когда взрослый катает коляску, а ребенок в ней дрыхнет, а более-менее деятельных – когда он рвется на волю.

Я старался каждый день гулять с дочкой. Не потому только, что свежий воздух полезен, что прогулки делают ее здоровее. Заметил, что непогулявший ребенок ночью плохо спит, а если он плохо спит, то не спят и родители. Да, ребенок проснется, покричит две минуты, получит грудь, бутылочку или пустышку, покачается на ручках и уснет, а родителям быстро уснуть не получается. Лежат, прислушиваются к его дыханию, потом мысли всякие начинают голову засорять, воспоминания, заботы… Громко дышит ребенок – тревога, дыхания не слышно – тревога еще больше.

Вроде начинают родители в сон сползать, а из кроватки опять: «А-а-а!..» И снова встаешь, кормишь, качаешь. Но ребенку хочется не есть, не качаться на ручках, а двигаться. Еда, качка придавливают и успокаивают на полчаса, на час, а потом его снова тянет жить.

А погуляешь с ним ближе к вечеру, и он может проспать до семи-восьми утра. И не надо пугаться во время прогулки желанию еще не умеющего ходить вылезти из коляски. Помогите, опустите на землю. Пусть ползает, пусть раз за разом пытается перебраться через препятствие, пусть хватает камешки, листья, траву. Пусть сжигает свою энергию.

Вот еще одна запись: «На большой площадке снова странная женщина у песочницы».

Да, та женщина на большой площадке…

Мы жили тогда в новом и одиноко стоявшем двадцатипятиэтажном доме. Детская площадка у нас была крошечная, скучная. Даже полугодовалому ребенку быстро сделалось неинтересно. А родители сторонились ее, так как там весной и осенью и после дождей возникала и долго держалась жирная грязь, которую в тех местах называют няшей.

Немного позже рядом построили широкую многоэтажку с отличной площадкой – современные качели с ограждениями для маленьких детей, горки, песочницы с золотистым песком… Но вход туда для посторонних был закрыт – территория жилого комплекса.

В полукилометре от нас находился микрорайон, построенный лет десять назад, обжитой, даже уютный. Несколько небоскребиков прямоугольником, а в центре – школа, детский сад, супермаркет и настоящий детский городок с баскетбольной площадкой, хоккейной коробкой.

Чтобы кратко обозначить, куда мы идем или где находимся, я или жена говорили, писали в мессенджерах: «Мы будем на маленькой площадке», ну или – «на большой».

Мне нравилась эта большая площадка. И так называемого игрового оборудования много, и есть участок с резиновым покрытием, по которому ребенка можно безопасно пускать бегать на карачках, и часто сверстников дочки мы там заставали. А общение со сверстниками малышей здорово развивает.

Я говорил мамам и папам: «Здравствуйте!» И вскоре дочка тоже стала произносить нечто похожее на это приветствие. Что-то вроде «бабуби».

Конечно, ее, в силу возраста, манила песочница. Самая доступная игра месяцев в семь – возиться с формочками, пробовать сыпать в них песок. Тем более если рядом то же самое делают другие дети.

Но здесь, у песочницы, мы часто встречали помеху. Не помеху даже… В общем, играть от души, без особой опаски (опасаться, конечно, надо – и других детей, которые могут сыпануть песок в лицо, или дочка сыпанет кому-нибудь, и совочка, грабелек, которые вдруг потянет в рот), так вот, играть без особой опаски мешала женщина, которая сидела на бортике и лепила так называемые куличики. И что-то лепетала.

В это время родители обычно держали малышей в стороне от песочницы.

Сразу было понятно: женщина не в себе, а попросту – ненормальная. Но не буйная. Она улыбалась, нашептывала ласково и нежно:

– Вот так, вот так… Песочек сырой нужен, он здесь, надо покопать немножко… Насыпаем, и совочком постукать, чтоб плотно. И вот так… – Резко переворачивала формочку на бортик. – Еще постукать – песочек отстанет. – Поднимала формочку. – Во-от какой куличик у нас получился… А теперь давай эту возьмем, черепашку сделаем…

Дочка не хотела на горку, на качели, не хотела ползать по резиновому покрытию – у нее был как раз период песочницы. Она училась делать эти самые куличики. Научится, и ей станет скучно, и она будет покорять ступеньки горки. А пока прямо рвалась к песку.

Я помогал ей преодолеть бортик с противоположной от женщины стороны, высыпал из пакета наши формочки, совок, ведерко, лопатку. Лепил с ней вместе, чтобы не ползла в сторону женщины. Невольно слушал лепетанье, хотя хотелось в эти моменты ловить перекрикивание мотылявшихся на лавках у хоккейной коробки подростков, стараться запомнить их словечки – вполне может пригодиться для какого-нибудь рассказа…

Женщине было лет пятьдесят, но одета не по возрасту – слишком короткое домашнее платье, не скрывающее ее сухие ноги и костистые колени, кофточка с вышитыми цветами, розовые заколки в волосах, сандалии, в прорезях которых виднелись кривоватые, растоптанные пальцы…

Однажды мы с дочкой пришли на большую площадку в тот момент, когда три ее сверстника устроили возню на резиновом покрытии. Были машинки, тяжелые мячики, которые вообще-то покупают для собак, но и для малышей они подходят – катаются слабо, поднять их малышу трудно… Я спустил дочку с коляски, и она тут же поползла к детям, включилась в игру.

Глянул в сторону песочницы. Ненормальная была там.

– Извините, – обратился к стоявшим рядом родительницам (это давнее слово почему-то вспоминалось мне здесь, на площадке), – что там за женщина? Прямо оккупировала песочницу.

– Соседка моя, – ответила одна, невысокая, широкая, неопределенного возраста – то ли молодая, то ли уже не очень; так бывает с женщинами после родов. – Сына недавно потеряла.

Я вздохнул. И другие тоже вздохнули. Поглядывали на ту, у песочницы. Сейчас, ранним позднеапрельским вечером, в огромном дворе нескольких высоких и широких домов, под крики и визг резвящихся детей, эти слова – «сына недавно потеряла» – прозвучали жутковато. Мне сразу захотелось курить.

– Маленький был? – спросил я.

– Да нет, лет двадцать. Или больше. Невеста была, – невысокая и широкая говорила отрывисто, с усилием и в то же время с охотой, что ли. – Он на контракт пошел, заработать хотел. Ну и вот… А он один у нее. Теперь представляет то ли его маленьким, то ли внучку, может…

Я чуть было не сказал: «Ясно». Проглотил это дежурное слово, хуже которого «ясненько». Увидел, что дочка отбирает машинку у другой девочки (или мальчика, но комбинезончик был фиолетовый), стал ее останавливать. Мать этой девочки (или мальчика) отозвалась:

– Да пускай сами разбираются.

– Ну как, воспитывать надо, – сказал я.

Невысокая и широкая меня поддержала:

– Эт точно. Воспитывать надо.

В общем, от женщины, потерявшей сына, мы отвлеклись.

А через несколько дней стало уже по-настоящему жарко, няша высохла, старый, напоминающий цемент песок в нашей песочнице заменили на новый, речной, на одну из качелей установили ограничитель для малышей, и на большой площадке мы бывать перестали.

2025

Вторая жизнь

Дни Зинаиды Петровны становились все длиннее. При этом они словно бы сливались в один: ночи не отделяли дни один от другого – ночь была тем же днем, просто Зинаида Петровна в это время не ходила, а лежала. Слава богу, бессонница ее не мучила, и сон редко когда сопровождался сновидениями. Обычно – черный провал, а потом свет солнца или торшера. Зинаида Петровна поднималась, и начинался новый день, но почти такой же, что и прошлый, и позапрошлый. В общем, тот же самый. И, наверное, найти там, в прошлом, рубеж, за которым было иначе, у Зинаиды Петровны вряд ли бы получилось.

Ее навещали. И соцработница, и соседки, и бывшие ученики, и внучки иногда приезжали, но все это укладывалось в бесконечный день. Вот придут гости, посидят и уйдут, а день продолжается.

Зинаида Петровна с детства не любила вспоминать. Сначала воспоминания были такими, что от них становилось страшно: война, которая выметала людей и у них здесь, в Сибири, дрожавшая при виде почтальонки мать, она сама, плачущая на руках отца, но не от радости, а от страха – успела его забыть. Потом голод; в мозг врезались слова девочки-соседки на удушливой кухне их коммунальной квартиры: «Мама, а почему хлеб стали делать из земли?» И это спустя год с небольшим после Победы…

Там, далеко, остались припадки отца, который из-за контузии или еще чего заболел эпилепсией, его похороны морозным февральским днем пятьдесят первого; уроки в школе, на которые она ходила со все меньшей охотой – учителя были сухие, строгие, рассказывали неинтересно. И, наверное, тогда она решила стать учительницей и учить детей совсем иначе.