Роман Сенчин – Детонация (страница 1)
Роман Валерьевич Сенчин
Детонация. Проза нашего времени
© Сенчин Р.В.
© ООО «Издательство АСТ».
На большой площадке
В сорок с небольшим я был уверен – скоро стану дедом. Дедом не стал до сих пор, зато в пятьдесят стал отцом третьей дочери. Через восемнадцать лет после рождения предыдущей. А старшей было уже двадцать четыре.
Говорят, числительные в прозе – дурной тон, но как в моем возрасте не подсчитывать…
Да, снова стал отцом, хотя природой в мои годы положено быть дедом.
Жена работала и зарабатывала, а я, самозанятый литератор со скромными гонорарами и мизерными роялти, как бы ушел в декрет. Мало писал и читал, но много занимался ребенком.
Известно, что чужие дети быстро растут. Ну и свои с определенного момента – по-моему, лет с десяти-двенадцати. А вот на первых порах… Медленно это все происходит, развитие в смысле, очень медленно. Или мне теперь это казалось, в мои пятьдесят плюс.
Я вспоминал, как развивались те мои дочери, старшие. Наверняка не быстрее, а может, и медленнее. Но у меня было больше сил, крепче нервы. Многое забылось, многое тяжелое с годами превратилось чуть ли не в удовольствие, в так называемую радость отцовства.
Хотя – насколько природой заложено в отцах выращивание совсем маленьких детей? Чуть ли не вся история человеческой цивилизации показывает: мать с потомством сидят дома, отец же ходит на охоту, на войну и приносит добычу. А нередко не возвращается…
Если покопаться в документах, посчитать, то обилие полных семей мы не увидим ни в восемнадцатом веке, ни позже. И не только войны были причиной. Мужчин забирало на многомесячные работы государство, отпускали в отходники помещики, а потом община, и многие забывали о доме – или оседали на новых местах, заводили новые семьи (пусть и без венчания), или попросту гибли.
В детстве мама буквально заставляла нас с сестрой запоминать имена художников и названия картин: у нее была целая коробка репродукций. Ну и вот как раз вспомнилось: картина «На бульваре» Маковского. По всей видимости, типическая русская семья второй половины позапрошлого века. Муж уже обжился в городе, к нему приехала из деревни жена с грудным ребенком. Они встретились на бульваре (у мужа, не исключено, и отдельной каморки нет, живет где-нибудь в фабричной казарме); муж подпил, наигрывает на гармошке, а жена ошеломленно смотрит в землю – места им с ребенком здесь нет, надо возвращаться в деревню. Может быть, муж приедет на побывку или в отпуск (если они тогда были), а может, и нет. Зачем ему, по сути-то? Женщины в публичных домах есть, и по разной цене, как мы знаем из «Ямы» писателя Куприна…
Насколько я могу судить по книгам, по наблюдениям, мужчины бежали от семьи. Не всегда, конечно, прямо вот так бежали, а под разными предлогами, выдумывая поводы. В основном, конечно, на заработки. Ехали на вахты, на стройки социализма, в длительные командировки, в том числе творческие. Туризм был развит, тот, с рюкзаками и палатками. Женщины сидели дома с детьми, а мужчины ехали в горы и тайгу, закаливали волю, тело, дух. Я еще застал это.
Застал и такое отношение мужчин к женщинам: женщина, конечно, необходима, но в то же время она мешает, она привязывает к себе с ее бытом, повседневностью, мещанством. Этот мотив есть во многих рассказах Юрия Казакова, Глеба Горышина, вообще писателей того поколения.
Лет двадцать назад… Нет, раньше. Может, в начале девяностых еще, когда жизнь советских мужчин сломалась (женщины оказались гибче), мужчины стали превращаться в домоседов.
Помню, я хмыкал над приятелями, которые в то время отказывались тусоваться – выпивать и обсуждать книги, фильмы, строить планы, как перевернуть культуру, а то и мир, прекращали ходить на репетиции наших рок-групп, в самодеятельные театры (мы тогда пробовали ставить авангардные пьесы, иногда и свои). Вместо этого приятели сидели дома с подругами, а некоторые уже и с женами; они осваивали кулинарию, полюбили генералить – вылизывать свои жилища.
Я сказал «сидели дома с подругами и женами». Нет, не совсем так. Подруги и жены у них чаще всего были деятельными, работали, мотались за товаром – одни за пуховиками, другие за обувью, третьи за брендовой косметикой, которая до нашей Тувы и в начале нулевых не добралась. В общем, мужской пол с какой-то даже готовностью уступал звание сильного пола женщинам.
С детства я не любил пацанство, бугорство, то, что потом стали называть брутальностью, альфачеством, мачизмом. Поэтому меня не зарезали и не посадили, как почти всех моих приятелей, живших в нашем квартале. Они дрались, обворовывали дачи, снимали шапки с прохожих, налетали на посты ГАИ, чтоб завладеть оружием… А я сидел дома, читал, слушал советский рок и Высоцкого и смотрел в окно.
В Ленинграде я попал в пэтэушный общажный мир. Поступил в строительное училище (путягу) после десятого класса (тогда были десятилетки), учиться мне предстояло не три года, как большинству, вчерашним восьмиклассникам, – но они были тут же, и эти пятнадцатилетние, съехавшиеся с разных углов Союза, вели себя как настоящие бандиты. Особенно борзели чуваки из Кушки, военного городка на юге Туркмении, – мелкие, зато дружные, настоящая стая.
Очень быстро мы с одним парнем сняли комнату на Васильевском острове; в училище я ездил все реже, вместо этого гулял по городу, слушал публичные лекции по истории и литературе в Музее истории Ленинграда, подрабатывал на разгрузке картошки на товарных станциях, ждал переводов от родителей, а в середине декабря попал в армию. Появился однажды в путяге – приехал пообедать, – и военрук вручил повестку.
В армии пацанства хватало. Слава богу, я недолго пробыл в части (в погранвойсках части называются «отряды»), был отправлен на заставу. А там особо не побыкуешь – доступ к оружию имеет каждый.
После дембеля вернулся на родину и попал в творческую среду. Творили там мало – все были молодые, бедные, пока не знающие, чем заниматься, – зато много читали, слушали рок, спорили, обсуждали, мечтали. Если и случались драки, то такие, интеллигентские – больше орали и махали руками, чем били…
Потом был переезд в Красноярский край. Знакомство в городе Минусинске с местными художниками, в соседнем городе, Абакане, с музыкантами и поэтами. Потом – удачное поступление в Литературный институт.
В середине первого курса я женился на москвичке и переехал из общежития на улице Добролюбова в квартиру на проспекте Андропова. Это, наверное, меня спасло – многие не выдерживали в общаге. Действительно, почти невыносимо обитать там, где находится еще сотня людей, считающих себя гениями. Особенно первокурсники. Кто-то бросал институт и исчезал, некоторые выпрыгивали из окон или сходили с ума.
Вскоре после свадьбы родился ребенок, но еще года два я не чувствовал себя отцом, семейным человеком. После пар редко мчался домой. Сидел с приятелями-литераторами или на Тверском бульваре, или в нижнем буфете ЦДЛ, или ехал в общежитие, которое теперь, когда я был там гостем, да к тому же стал публиковаться, сделалось не таким опасным для психики.
Были тогда в Москве литературные клубы «ОГИ», «ПирОГИ», «Билингва», был бункер нацболов, были литературные вечера в музее Маяковского, книжный магазин «Фаланстер» в Большом Козихинском и «Театр. doc» по соседству… И везде изобретали новое, спорили, мечтали, создавали течения и направления и тут же их разрушали, не сходясь в какой-нибудь мелочи. Пили. Я крепко пил. А утром, прямо по Блоку, проблевавшись, писал тупо и рьяно.
Много тогда писал. В двадцать пять – тридцать пять лет получалось и пить, и писать, и читать, и лекции посещать, и с ребенком нянчиться. И драться иногда.
Потом стал слабеть. Все дольше сидел за письменным столом и все меньше писал. Зато со вторым ребенком проводил больше времени. Сделался домоседом. Участились ссоры с женой; раньше ее раздражали мои загулы, а теперь раздражало, что я постоянно дома. И в сорок пять я ушел. Мы развелись; я переехал в другой город, женился на другой женщине. Мы купили двухкомнатную квартиру с огромной кухней-столовой-гостиной.
В этом другом городе поначалу я ходил на литературные вечера, выпивал с местными литераторами в Доме писателя, а потом засел в своем кабинете. Вяло читал, вяло писал, и обрадовался, когда на шестом году нашего брака родился ребенок, моя третья дочка. И с готовностью стал ей не только отцом, но и нянькой.
Нет, жена, конечно, участвовала. И памперсы меняла, если меня не было дома, и кормила, и прочее. Она записывалась на приемы к педиатру, следила за прививками, выбирала коляски, одежду; она нашла такую очень удобную, недавно вошедшую в обиход вещь, как кокон. Ребенок в нем спал хорошо и спокойно и до поры до времени не мог из него выбраться… Но в основном время с дочкой проводил я, и мне это, в общем-то, нравилось. Теперь я понимаю, что появилось оправдание, почему не пишу прозу и рецензии, мало читаю, зато много лежу: устаю с ребенком.
Да и не писалось, не читалось. Рождение ребенка почти совпало с началом известных событий, которые до сих пор продолжаются и набирают силу. Выражение «переоценка ценностей», которое я слышал с ранней юности, стало реальностью жизни. И моей, и общественной. Кажется, даже в перестройку такого не было… Я ужасался происходящему, кровожадности моих вчерашних товарищей, неизвестных мне молодых женщин, которые требовали больше вражеской крови и оправдывали жертвы необходимостью спасти страну и народ.