Роман Подольный – По образу и подобию (страница 42)
Однако доказать это положение ему не удалось. В конечном счете оно ведь основывалось на идее, что не мир языку, а язык миру навязывает свои законы. И соотечественник Уорфа лингвист Джозеф Гринберг спросил, что же получится, если на Луну попадут и дадут ее описание два человека, говорящие на разных языках. Можно ли считать, что описания должны быть разными? Конечно, нет! Значит, Уорф тут не прав. Да можно и не дожидаться этого эксперимента, а просто взять книги, написанные, скажем, об Индии путешественниками из разных стран. На описаниях гораздо больше, чем особенности языка, скажутся классовая принадлежность путешественника, его характер и темперамент, трудности пути и так далее. Но Индию можно узнать всюду, где автор ее описания следует фактам.
Объективную модель мира, состоящую из объективных, приближенно верных моделей его частей, создает для себя каждый научно мыслящий человек. Обучение, с точки зрения семиотика, — это в основном способ введения в человека элементов модели мира, пополнения ее и приближения к объекту.
Модели мира Аристотеля, Сенеки, Френсиса Бэкона, Пушкина, Маркса, многих тысяч людей сыграли свою роль в построении вашей собственной модели мира.
Представление о моделировании человеком мира привело, в частности, к углублению наших знаний о роли и значении искусства в жизни человека.
В этой книжке уже говорилось, к каким сходным приемам прибегают порой в своих как будто разных целях наука и искусство. Говорилось и о том, что это не случайно, что и наука и искусство созданы человеческим мозгом, что и то и другое средства познания мира. Надо добавить, что о произведениях искусства семиотики говорят именно как о моделях. Моделях чего? Мира. Говоря точнее, фрагментов мира, то есть отдельных его частей, участков, областей, кусков.
Критик В. Турбин, уточняя семиотическое определение произведения искусства, называет его моделью идеального мироустройства или идеальных общественных отношений. Идеальных не потому, что они в стихе или повести очень хороши, а потому, что, как во всякой модели, в произведении искусства налицо отказ от отдельных второстепенных и третьестепенных, с точки зрения автора, деталей. Можно было бы говорить об упрощении модели по сравнению с объектом, но уж очень нехорошо звучит слово «упрощение», когда речь идет о пушкинском «Евгении Онегине» или «Владимире Ильиче Ленине» Маяковского. Вежливые (и правильно) критики давно употребляют для той же цели термин «типизация».
Но разница между моделями науки и теми, что создает искусство, не только в терминах. Между ними есть принципиальные различия. Очень любопытный разговор о них ведет в своих «Лекциях по структурной поэтике» Ю. Лотман. Его книга вышла в качестве очередного выпуска «Ученых записок Тартуского университета». За многое я должен поблагодарить ее автора. В частности, и за то, что он позволил мне вспомнить свой пятый класс. Тогда я, чтобы получить «Графа Монте-Кристо», дал обещание по прочтении переписать эту книгу с начала до конца (шел 1945 год…). Хорошо, что выполнения обещания от меня не потребовали. Так же трудно было достать и книгу Лотмана. Она была занята персональными абонементами и в Библиотеке имени Ленина и в Фундаментальной библиотеке Академии наук, и в библиотеках МГУ и Института славяноведения. В конце концов надо мной сжалились в Исторической библиотеке, и я читал там эту книгу, снятую с чужого номера. И, честное слово, стоило искать так долго эти «Лекции по структурной поэтике»!
Под знаменем структуры!
Структурной… Помните у братьев Стругацких в повести «Попытка к бегству»?
«…— После работ Сугимото общение с гуманоидами — задача чисто техническая. Вы что, не помните, как Сугимото договорился с тагорянами?
— Ну как же! — с энтузиазмом произнес Саул. — Как такое забудешь! Но я думал почему-то, что… э-э… на это способен только Сугимото.
— Нет, — сказал Вадим пренебрежительно. — Это может сделать любой структуральный лингвист».
Повесть — фантастическая, действие ее происходит через сотни лет после нашего времени. И когда года четыре назад я в первый раз прочел эту повесть, то решил, что структуральный лингвист, умеющий находить за несколько часов общий язык с инопланетянами, — человек фантастической, еще не существующей профессии.
А это вовсе не так. Структуральная, или структурная, лингвистика — бурно развивающаяся сегодня научная отрасль. И если ее представители не разговаривают еще с инопланетными гуманоидами, то только за временным отсутствием таковых. А основная черта этой научной области — изучение по отдельности элементов, составных частей языковых конструкций, и исследование соотношения их между собой и роли их для структурного целого. Такая формулировка звучит, пожалуй, слишком научно для популярной книги. Поэтому мне придется попросить читателя вспомнить, как в случае математических моделей в точных науках ученые намеренно «забывают» о природе того явления, которое моделируется, и обращают внимание на закономерности соотношения частей этого явления. В одном из общих определений модели (данном нашим соотечественником В. А. Штоффом) даже говорится о таком основном свойстве модели: «Наличие структуры, которая подобна или рассматривается в качестве подобной другой структуре».
Метод структурного изучения завоевал себе в естественных и точных науках не только прочное, но и господствующее положение. В лингвистике он занял немало ключевых пунктов. А в последние годы под знаменем его началось завоевание литературоведения. И вовремя. Чего греха таить, каждый из нас помнит «шедевральные» школьные сочинения. А ведь они являют собой в конечном счете доведение до абсурда вполне научного метода исследования, когда отдельно разбираются эпитеты и метафоры, когда изучаются вырванные из текста фразы и абзацы. В живую ткань стиха врезается скальпель. Такое исследование прозы и поэзии, согласитесь, не всегда может достичь цели.
В связи с этим Ю. Лотман вспоминает о словах Льва Толстого в адрес критиков, пытавшихся «разъяснять» «Анну Каренину». Великий писатель сказал, что если бы ему было нужно дать такое разъяснение, пришлось бы заново писать тот же самый роман.
Новые структурные методы литературоведения встали на стражу цельности понимания произведения.
Из предыдущей главы вы уже знаете, что в языке слова служат знаками; знаете и то, что искусство — знаковая система. Но в ней за отдельный знак принимается не слово, не фраза, даже не абзац и не строфа стиха — знаком считается все произведение. Слова разжалованы до ранга внутренних единиц, элементов знака.
Тут, пожалуй, не лишне процитировать стихи Ильи Сельвинского:
Вы уже познакомились со множеством моделей. Некоторые из них я даже старался описать довольно подробно. Но не было еще ни одной модели «живьем», целиком во всей ее красоте. Пора исправить этот недочет.
Вот пожалуйста:
Чем это коротенькое стихотворение Феликса Кривина не модель действительности? Модель ее фрагмента. Модели действительности и «Гамлет» Шекспира и «Война и мир» Льва Толстого. Структура и элементы каждого произведения искусства уподобляются структуре и элементам действительной жизни. Герои напоминают живых людей, взаимоотношения между ними отражают взаимоотношения в обществе. Недаром вечно сравнение книги с зеркалом. Вспомните хоть восклицание Стендаля в «Красном и черном»: «Эх, сударь! Роман — это зеркало, которое направляешь на проезжую дорогу». Недаром же самый, пожалуй, суровый приговор для книги: «Так в жизни не бывает».
Впрочем, надо оговориться, что и книга, заслужившая такой приговор, не перестает от этого быть моделью действительности. Она остается моделью, но неверной. Вспомните, что модель не только подобие объекта, но и то, что рассматривается в качестве подобия, пускай неправильно.
Самое же, пожалуй, удивительное то, что произведение искусства моделирует не только наблюдаемую автором действительность. В романе и двустишии отражается и личность создателя, ее структура и элементы. По «Войне и миру» можно судить ведь не только о жизни русского общества в XIX веке и о человеческих мыслях и чувствах вообще; в романе ясно видна идеология Л. Н. Толстого, его представление о месте человека в обществе и т. п.
Модели науки переделываются заново, вытесняя одна другую. Модели искусства, если они верны для своего времени, остаются верными и для следующих поколений. Гениальное открытие Резерфорда, созданная им модель атома, представляет сегодня только исторический интерес. Но скульптуры Фидия дали место рядом с собой скульптурам Родена и Антокольского, ни на йоту не потеряв своего значения мировых шедевров.
Но, конечно, не только в этом различие между теми моделями, что применяют искусство и наука. Впрочем, сначала о сходстве, сходстве в решающем. И там и тут модели — средство познания мира, отображение, имитация действительности, заместители ее. И там и тут непременная черта модели — упрощение, абстрагирование от второстепенных деталей. Только в искусстве, повторяю, об этом говорят, как о создании типических и обобщающих образов и типичных ситуаций.