Роман Подольный – По образу и подобию (страница 36)

Но нарушить строй?! И адмирал устало командует рулевому: «Влево!» Он отказывается от преследования. А капитан флагманского судна шотландец Дуглас неожиданно нарушает дисциплину. Он командует: «Вправо!» Дуглас, следуя рекомендациям Клерка, хочет поломать строй, но зато рассечь вражеский флот надвое.

Перепуганный рулевой не выполнил ни того, ни другого приказа. Он держал руль прямо. Снова Родней скомандовал «влево», а Дуглас — «вправо». И в третий раз… Курс не менялся. Лорд Родней спасовал перед знаменитым шотландским упрямством.

— Будь по-вашему, капитан, — сказал он. — Руль вправо!..

Через три часа он принял шпагу пленного французского адмирала.

А через полтора десятка лет четыре британских адмирала во главе с самим Нельсоном торжественно заявили, что своими победами обязаны Джону Клерку — человеку, никогда не выходившему в море.

Почему же так получилось? В бою сознание флотоводца занимают слишком много деталей. Он думает о вражеских капитанах, которых знает слишком плохо, и о собственных, которых знает слишком хорошо, о пушках и парусах, о глубине осадки и общем плане кампании. Ну, естественно, еще о том, не расстреляют ли его после этой битвы. Он, как говорится, знает слишком много — частности мешают целому.

Конечно, не только «профаны» делали открытия в морском деле. Русский флотоводец Федор Ушаков еще до проверки англичанами неизвестных ему открытий Клерка применил приемы боя, сходные с теми, что предложил шотландский чиновник. Но это гораздо менее удивительно все-таки, чем победы, одержанные за письменным столом.

Ну, а вообще модели в военном деле распространены шире, чем во многих других областях. Ведь в мирных условиях и противник у армии условный. Маневры — модель войны. Полигоны — модель позиций противника.

Широко применяют сейчас для моделирования военных операций кибернетические машины. Перед тем как предпринять какой-то маневр, полководец в состоянии «посмотреть» с их помощью, к каким последствиям он может привести. Предполагается, что в принципе можно рассчитать и ход войны в целом. Говорят, что кибернетической машине задали вопрос, какова для Франции лучшая стратегия в случае войны с СССР. Предварительно в ней промоделировали состояние и расположение армий всего мира. И машина порекомендовала французам первым делом сбросить атомную бомбу на Соединенные Штаты Америки. Те решат, что бомба сброшена советскими летчиками, и вступят в войну. Но и в этом случае машина не смогла пообещать Западу верного выигрыша.

Машина-полководец представляется пока вовсе не такой всемогущей, какой рисуют ее некоторые фантасты, а больше — буржуазные пропагандисты неизбежности глобальной войны. Простое сравнение. Пока машина не в состоянии заработать даже второй категории по шахматам. Между тем здесь всего 32 фигуры и 64 поля, причем известно начальное положение фигур и примерная сила их (которая, правда, в ходе игры может значительно меняться). В военном же деле и войсковых соединений с обеих сторон несравненно больше, и пунктов их размещения огромное число, и точная сила соединений противника, как и количество их, известны лишь весьма приблизительно. Так какую же военную «категорию» может заслужить машина в такой ситуации?

Но и отказываться от нее здесь тоже нельзя. Есть масса конкретных задач, с которыми она справится быстрее человека. Так же, как машина решает задачи на мат в четыре хода быстрее, чем гроссмейстер.

Для Джона Клерка бумажные кораблики были вспомогательным средством; в том же положении, по-видимому, окажутся кибернетические модели военных действий.

Что же, пусть эти модели никогда не будут использованы на практике! В отличие от тех моделей, о которых пойдет речь в следующей главе.

Кто смеется последним

Он рассказывал мне эту историю и откровенно радовался. Так она ему нравилась.

— Вы понимаете, — повторял он с удовольствием, — стою я около них, слушаю разговор — и ничегошеньки не понимаю! То есть отдельные слова вроде доходят, но в целом… А ведь у меня высшее образование. И, думаете, один не понимаю? Нас тут десять инженеров стоит — и хоть бы три слова подряд разобрать!..

Это было очень забавно — слушать человека, радующегося своей беспомощности. Потому что в восторге, конечно, он был не от нее, а оттого, что два математика, которых он привел на завод, нашли о чем поговорить между собой после этого визита. А ведь как смешно было ему глядеть на них, спотыкающихся в тесных проходах между станками, досадливо прикрывающих ладонями уши от грохота, задающих вопросы… Уж эти вопросы! Даже строгие экономисты из свиты двух почетных гостей сдерживали улыбки, инженеры кусали губы, чтобы не расхохотаться, а рабочие пригибались к станкам, надеясь на шум, заглушающий смех.

И вот, понаходившись вдоволь по цеху, математики вышли на заводской двор, присели на скамейку у маленького цветника — тут-то они и взяли реванш. Прутиком по песку и карандашом в тетради они исчерпали все буквы двух алфавитов — латинского и греческого. Что уж говорить об устных их комментариях!

Но на следующий день «непонятные слова» обернулись понятными цифрами. Математики ведь были не на экскурсии. И свита их сопровождала не для почета. Они должны были «выдать» заводу некоторые рекомендации. Например, такую, на первый взгляд, несложную. Сколько заготовок для деталей должно быть в ящике, что стоит у рабочего рядом со станком? Это вещь немаловажная. Если заготовок слишком мало, мы рискуем остановкой станка из-за малейшей случайности. Если слишком много — это невыгодно экономически, слишком большая часть металла оказывается в запасе. Между двумя крайностями надо найти золотую середину. И найти ее для каждой разновидности станка. А затем решить ту же по сути задачу — о наиболее удобных размерах запасов — для цеха в целом. Для завода. А дальше — отрасль производства. Группа отраслей. Страна. И это только одна из многих, часть гораздо более важных проблем.

Но… какое все это отношение имеет к моделям, к моделированию? Самое прямое. Потому что свои схемы, созданные на основе и точных формул и приблизительных вычислений, экономисты-математики зовут экономико-математическими моделями. И имеют на то право. Ведь схемы отражают реальные закономерности и связи в экономике. Академик В. С. Немчинов называл экономическую модель промежуточным звеном между чисто теоретическим абстрактным мышлением и объективной действительностью. Для экономистов такая модель — средство выделения главных закономерностей экономики, замаскированных в действительности множеством побочных явлений.

Схема французского ученого Франсуа Кенэ отвечала этому определению. Хотя вместе с явно второстепенным от взгляда Франсуа Кенэ ускользнуло великое множество принципиально важных вещей. Но ведь лиха беда начало! А это было именно начало.

Ах, какой простой была его экономико-математическая модель, составленная для целой страны! На листике бумаги — коротенькие названия, соединенные между собой стрелками, вдоль которых размещены цифры. Да и названий этих с десяток. Производительный класс. Непроизводительный класс. Дворяне, государь, получатели десятины. Да, нетрудно догадаться, что дело это давнее. Примерно середина XVIII века. Веселое время Людовика XV. Внук Людовика XIV, Короля-Солнца, тоже без счета тратил деньги на свои увеселения. Но в отличие от деда даже не пытался творить великие дела.

Мы обычно плохо себе представляем положение Франции в ту пору. То есть знаем, что дворяне угнетали крестьян, а тем это не очень нравилось. Но знаете ли вы, что во Франции тогда жило больше народу, чем в Германии, не говоря уж об Англии? И даже больше, чем в тогдашней России. Франция во всем, кроме флота, была первой по мощи европейской державой. И не только революционный пыл помог французам через несколько десятков лет разгромить армии всей Европы.

Но неладно многое в государстве. Третье сословие подымает голову, еще два года — и родятся Робеспьер и Дантон. Вольтер и Руссо, распространители свободомыслия и безбожия, становятся уже знаменем эпохи. Их перья сильнее солдатских штыков и шпаг королевских гвардейцев.

А Франсуа Кенэ не философ, еще меньше писатель. Он публикует не памфлеты и не поэмы, не романы и не пьесы. Просто таблицу. И по этой таблице даже полуграмотному человеку нетрудно разобраться в круговороте товаров и денег в стране. Кто их платит и кто получает. Нет, Кенэ не называл церковников вороньем, не издевался над монахами, как Вольтер. Никаких ругательств в их адрес! Вместо оскорблений простое и точное определение — получатели десятины. И ничего не надо ни объяснять, ни обосновывать.

И есть еще у этого Кенэ новый термин — он его сам придумал — «экономический излишек». Пройдет сто лет — и в трудах Маркса на основе исследования «экономического излишка» появится еще один термин — «прибавочная стоимость». Франсуа впервые в мире стал рассматривать не отдельные экономические единицы вроде поместий и мануфактур, не экономические отношения между отдельными людьми, а отношения эти между классами общества и отраслями производства.

«Гениальная идея» — так оценил открытие Кенэ человек, знавший толк в экономике, — Карл Маркс. И современные экономисты, командующие электронно-счетными и всякими иными машинами, склоняют головы перед таблицей Кенэ. Гениальным взлетом человеческой мысли назвал ее академик Немчинов. А один крупный буржуазный экономист с некоторой грустью отмечал, что идея Кенэ, «войдя в историю, произвела там разрушения».