Роман Подольный – По образу и подобию (страница 24)
Разумеется, усложненный персептрон в состоянии различать не два образа, а гораздо большее их число. Особенно удивительно и многообещающе следующее обстоятельство. Если в уже «обученном» персептроне выключить часть ассоциативных элементов, он сохраняет большую часть своих «знаний». Персептрон, великолепно различавший буквы
Однако все это никак не объясняет, почему можно говорить о персептроне именно как о модели мозга. Так вот, он заслужил это следующими своими свойствами.
При распознавании персептрон не перебирает всех знакомых ему фигур и вообще не нуждается в запоминании конкретных, «показанных» ему объектов. Мозг же тоже «знает» собаку вообще, а не собак конкретных.
В состав персептрона входят модель сетчатки глаза и модели нейронов — это модели нейронов ведь и называют ассоциативными элементами. Элементы, как и нейроны, возбуждаются (выдают единицу) только при достаточно большой интенсивности сигнала, а физиологи говорят о «пороге возбуждения» естественных нейронов.
Даже высокая стойкость персептрона сближает его с мозгом, поскольку способность мозга к восстановлению работоспособности при повреждениях почти невероятна (вспомните хотя бы Луи Пастера, сделавшего величайшие свои открытия уже после того, как одно его мозговое полушарие было парализовано).
В общем доказывать здесь право персептрона быть моделью мозга можно долго. Гораздо быстрее и проще убедиться, что это модель лишь очень немногих из свойств мозга, и модель весьма приближенная.
Ну, а где же он, разумный робот, пришествие которого предопределено теоремой Маккаллока и Питтса?
Если теорема верна, он где-то далеко, очень далеко впереди. Или, если хотите, в фантастических рассказах и даже сказках.
Первый автомат, способный мыслить, был построен, по преданию, Талосом, учеником самого Дедала. Этот автомат в виде медного великана охранял от нападений некий остров. Кто знает, может быть, Талос создал бы что-нибудь и почище, но тут, рассказывает древнегреческий миф, произошла история, достойная и в наше время громового фельетона. Дедал позавидовал своему ученику, приревновал его к славе — и убил несчастного Талоса. После этого убийства ему и пришлось скрыться, бежать с родины к царю Миносу на Крит, где он построил Лабиринт и изготовил крылья.
Мне кажется, что убийство Талоса Дедалом так же маловероятно, как создание Талосом первого робота. Но эти древние греки! Даже богов своих они сделали ворами и обманщиками, а о великих людях помнили (или выдумывали) не только хорошее, но и плохое.
Кроме «меднорукого» исполина можно вспомнить еще Голема средневековых легенд — глиняного истукана, подчинявшегося воле волшебника.
В XIX веке жена поэта Перси Биши Шелли, девятнадцатилетняя Мэри Шелли, создает в своем воображении человека, составленного из частей тел людей и животных. Название для него она применяет явно устаревшее — демон.
Затем появляются роботы Карела Чапека, созданные из искусственной живой материи. Затем думающие машины становятся героями рассказов буквально сотен писателей — с тем лишь недостатком, что в отличие от авторов мифов и Чапека создатели образов роботов большей частью следуют за наукой, а не опережают ее.
Талоса боялись только враги его хозяина. Роботы Чапека уничтожают человечество. Тот же мотив входит в немалое число произведений и последних лет. Мало того, сам Норберт Винер предостерегал людей против думающих машин. Страх перед роботами, по исследованиям западных психологов и социологов, распространен довольно широко.
Но ведь роботов еще нет! Почему же там так боятся несуществующего? Увы, у этого страха людей Запада есть основания. И они не в том, что на Земле действительно может воцариться «машинная раса». Чтобы понять, в чем тут дело, заглянем совсем в другую эпоху истории человечества. В средневековье. Как вы думаете, опасны для человека… овцы? Не похоже. Однако в Англии говорили тогда, что овцы едят людей. Имелось в виду вытеснение полей пастбищами, захват помещиками под овечьи пастбища общинных земель. Скотоводство было для них выгодней земледелия, а рабочих рук требовало меньше, и крестьяне оказывались сразу и без земли, и без работы, а значит, без хлеба.
Трудно заподозрить в сознательной злой воле и паровоз и текстильный станок. Однако первые легенды о «бунте машин» появились именно в ту пору, когда это были, пожалуй, самые сложные из машин.
Рабочие, у которых машины отняли хлеб, боялись их так же, как боятся сегодня роботов многие интеллигенты США, которым вполне реально угрожает безработицей применение вычислительных машин.
Таковы, пожалуй, главные социальные корни и предупреждений Винера (которому лично, разумеется, голод не угрожал) и многих других обвинений против «грядущего робота».
А вот что говорит академик А. Н. Колмогоров:
«…Нужно стремиться этот глупый и бессмысленный страх перед имитирующими нас автоматами заменить огромным удовлетворением тем фактом, что такие сложные и прекрасные вещи могут быть созданы человеком».
В общем, по-видимому, «Последнее море» моделирования может быть достигнуто. Но не все согласны с теми признаками, по которым Тьюринг предлагает определить, что мы «вышли на берег».
В гневной книге с подзаголовком «Миф о думающих машинах» обрушивается, в частности, и на концепцию Тьюринга американский ученый Таубе. Он уверяет, и даже довольно убедительно, что уже достигнутые возможности машин переоцениваются, что совершенство того, что уже сделано в кибернетике, сильно преувеличено.
Ссылаясь на ряд теорем, Таубе утверждает, что есть проблемы, принципиально неразрешимые для машины (правда, тут же встает вопрос, разрешимы ли эти проблемы и для человека).
Подвергнув жестокой критике ряд положений кибернетики, поставив под сомнение (правда, бездоказательно) верность теоремы Маккаллока и Питтса, Таубе выдвигает взамен критерия Тьюринга другое условие.
Модель мозга может быть признана достаточно близкой к прототипу лишь в том случае, если она обеспечит своему обладателю (роботу) выживание в сложной обстановке борьбы за существование. То есть модель мозга должна быть в состоянии выполнить те требования, которые предъявляет жизнь к мозгу любого животного. Здесь Таубе наметил финиш, повесил «ленточку», которую должна будет «перерезать» некая достаточно «умная» машина.
Как ни странно, но и условие Таубе и условие Тьюринга удовлетворить гораздо труднее, чем, скажем, построить машину, способную сделать из фактов выводы, заслуживающие присвоения их автору звания кандидата наук. Такие машины ведь фактически уже существуют. Не так давно сообщалось, что одной из них удалось установить определенную взаимозависимость между свойствами нефтеносных пластов. Ту самую зависимость, что на два года раньше открыл ученый (люди, работавшие с машиной, не включили в ее программу сведения о его диссертации, так как ничего об этой диссертации не знали). Выходит, машины уже сейчас способны к творческой работе? Многим ученым кажется, что да. Но ведь так трудно иногда провести границу между работой творческой и нетворческой. Потому и ценны критерии Тьюринга и Таубе, что они более определенны.
Но… ведь все это относится в конечном счете к моделированию разума. А человек — далеко не только разум. Кроме головы, у него есть сердце — благородное сердце, горячее сердце, нежное сердце, верное сердце — одним словом, чувства. Эмоции. Можно ли промоделировать их? Что же! Познакомьтесь со студентом из лент…
Студент из лент
Ему двадцать лет. Он студент Киевского политехнического института, друзья ласково зовут его Эмиком. Впечатлительный, порывистый, остроумный, он сумел справиться с двойным ударом судьбы: ушла к другому невеста, первая научная работа была напечатана под чужим именем — украдена, попросту говоря. Но Эмик все-таки остался оптимистом. Конечно, большой недостаток нашего героя то, что с ним не всегда легко поддерживать разговор. 280 слов — вот и весь его багаж. Для студента позорно мало. Но не торопитесь осуждать Эмика. Ведь у этого начинающего исследователя и незадачливого влюбленного есть еще одно уникальное качество: вместо плоти и крови он состоит из перфорированных лент — длинных полосок бумаги, покрытых дырочками. Эмик не человек, а только отдаленная модель человека.
В кибернетике пришла пора для студента из бумажных лент, для мечтательного и порывистого Эмика, легко впадающего в печаль, приходящего в гнев, умеющего радоваться и огорчаться…
И все это говорится о машине?! Нет, не о машине собственно. О программе для машины. О программе, задача которой — моделирование человеческих эмоций. Сразу оговоримся — речь пойдет только о моделях эмоций. Моделях настолько простых, что печаль и гнев, радость и страх надо бы ставить в кавычки. Да слишком много тогда понадобится для этой главы кавычек! Машина, разумеется, не может переживать — она производит действия, в чем-то аналогичные переживаниям. В очень небольшом «чем-то». Но аналогичные!
…Есть в Киеве место, название которого вы знаете, даже если и не успели еще побывать в зеленой украинской столице. Речь идет не о славном Крещатике, а о несколько мрачноватой Лысой горе. Читали, верно, у Гоголя хотя бы, про ведьм с Лысой горы. Или слышали симфоническую картинку Мусоргского «Ночь на Лысой горе».