Роман Перельштейн – Костер Померанца и Миркиной. Эссе, лекций, стихи (страница 7)

Посмотреть спектакль, который Женя назвал «драматическая соната», мне удалось лишь через два года: «История их любви» шла только на подмостках «Третьего этажа». Весну 2016-го я встретил в Калининграде. Меня совершенно покорил и спектакль, и мышкинский камерный театр, и молодые талантливые люди, которые искренне и самоотверженно служили какому-то общему неназываемому и невыразимому делу. Полагаю, это был все тот же померанцевский опыт собирания себя, попытка найти невидимый собственный центр, который ничем не отличается от незримого сердца самой Жизни. В Калининграде я обрел много новых друзей, это были люди одной со мною волны, одного внутреннего строя. А потом с утеса я увидел море.

Минула еще одна весна, и Мышкин привез спектакль в Москву: «драматическая соната» была поставлена на сцене театра Елены Камбуровой.

Как же давно ближний круг Померанца и Миркиной ждал этого события! В маленьком уютном фойе толпился народ. Рукопожатия, объятия, поцелуи. Ведь все свои. Но выносить на суд своих сокровенное – быть может, самое тяжелое из испытаний. Зинаида Александровна тихой улыбкой благословила Женю и Вику рассказать со сцены об их с Гришей долгой, трудной и такой счастливой жизни.

И вот погас свет. Вышел Евгений в мешковатом пиджаке и нахлобученном берете. Близоруко осмотрелся. Надел очки-велосипед. Поежился на невидимом ветру. Слабый луч выхватил его фигуру, лицо, зажег плоские стекла очков. Вот он – изгой-интеллигент с тем внутренним стержнем, который выкован уже советской эпохой. Этого книгочея и мяли, и ломали. Он шел под вермахтовские пули, а потом его пускали в расход в сталинском исправительно-трудовом лагере. Исправляли наверняка, без права снова стать мягкотелым и рассуждающим. Но не всех сломали и не на всех нашлась пуля.

Число двадцать, написанное римскими цифрами, ассоциируется у меня только с двадцатым веком, а начертания цифр – с противотанковыми ежами, со скрещенными лучами прожекторов в военном небе Москвы, с косыми перемычками большегрузных товарных вагонов, тянущихся в Освенцим или на Колыму. И хотя на сцене ютились только раскладушка и стопка книг, венский стул и столик – отчетливо и грозно проступили очертания вековечной Голгофы. Впрочем, никакого воображения не хватит, чтобы представить ее себе.

Из постепенно отступающей темноты выпорхнула женская фигурка. На Виктории был свободного кроя сарафан, с руки на руку перелетала шелковая отзывчивая косынка. Кто это? Сказочная фея? Земная женщина? И фея, и женщина, и сама жизнь. И началась исповедь двух душ, перекличка двух безбрежностей, которые в Боге становятся единым простором. И в этом просторе нет ни смерти, ни страха.

Бога ударили по тонкой жиле, По руке или даже по глазу, по мне.

Может быть, именно эти строчки пробудили Померанца, ударили его сильнее, чем может ударить самая страшная беда. И сердце сокрушилось и ожило. Он не знал, что можно так остро чувствовать Источник жизни, так близко подойти к ее священному огню.

Их брак состоялся и на небесах, и на земле. Совместная жизнь – это великая тайна, великая радость и огромный труд…

В проповеди, посвященной новобрачным, Антоний Сурожский сказал: «Царство Божие уже пришло, когда двое уже не двое, а одно. И, однако, это единство, которое составляет Царство Божие, дается зачаточно, а должно быть взращено подвигом».

«История их любви» есть нечто иное, как взращивание единства, тот самый тихий и незаметный подвиг, на котором мир стоит. Настоящая любовь – это, конечно, и настоящая дружба. Единомышленники и супруги, единоверцы и соратники, спутники жизни с одним сердцем на двоих – вот кто представал перед зрителем. В тона беззаветной дружбы окрашивали Мышкин и Балабина союз своих удивительных героев. И мне хочется определенней выразиться о дружбе вообще и дружбе в браке.

Дружбе во имя, во имя чего-то высшего ничто не угрожает. Такая дружба становится истинным творчеством, истинным блаженством. Она озаряет жизнь и ставит вопрос «каким быть?». А вот когда люди дружат против кого-то, против чего-то, пусть даже против чего-то ужасного и неправильного, тогда они рано или поздно столкнутся и, быть может, станут врагами.

Когда ты спрашиваешь себя «каким быть?», ты забываешь о том, что нужно изменить мир. Ты думаешь только о том, что нужно измениться самому. Как? Остановить разрушающую волю частей и обнаружить волю Целого. Вот тогда ты становишься, по выражению Померанца, «бдительным стражем Целого», а Целое всегда сумеет о себе позаботиться. Когда же ты задаешься вопросом «что делать?», то неизбежно дробишь Целое на части. Тобой движет благородное желание переставить части и установить их в наилучшем порядке, но знаешь ли ты этот порядок? Существует ли образец этого порядка в твоей душе, которую терзают противоречия, которую подпитывают несбыточные мечты и безумные надежды? Если образ Целого изнутри не озаряет твою жизнь, то о каких гармонических отношениях между тобой и миром, между тобой и возлюбленной, возлюбленным может идти речь?

Безусловно, мир ждет от нас вполне конкретных действий, но важны не сами действия, а то состояние души, которое их порождает. В состоянии бдительной целостности действовала душа или в состоянии рассеянной и апатичной расколотости? Действовали ее глубинные пласты, то, что соединяет душу с вечностью, или действовала ее возмущенная поверхность, то, что связывает ее с изменчивым миром? Но есть еще и те пласты души, которые притворяются глубинными. Они предпочитают сумерки, они кормят армию психоаналитиков, и больше всего они боятся выйти за пределы своей ограниченности. Под ними, под этими ложными, но уже не поверхностными пластами лежит бездонный Океан света, Океан Духа – вот Кто истинный деятель, вот Кто созиждет нас. Когда Иисус говорит: «Да будет не Моя воля, но Твоя», Он прямо указывает на Источник той силы, которая приводит в действие видимые и невидимые пружины жизни. И тот, кто так глубоко осознал первопричину жизни и причастился ей, сам становится живой связью событий, соединяет порвавшуюся цепь времен, исцеляет мир. Вот какая задача, и ничуть не меньшая, ставится перед настоящей любовью и дружбой, этими двумя путями, ведущими в Царство Божие, в единство, и в единстве уже неразделимыми.

После спектакля к Зинаиде Александровне подходили люди. Запомнившимися отзывами она поделилась со мной. Кто-то сказал ей, что не представляет, как такое можно сделать. Кто-то прижался к ней: «Было так, как хочется жить всегда». Пожилой человек с больной спиной сел у выхода, потому что боялся, что не сможет досидеть до конца. Когда его пересадили, он страшно запаниковал, но паника длилась ровно до того момента, как начался спектакль. «А потом я вообще забыл, что у меня есть спина», – воскликнул он. Кто-то назвал спектакль великим событием, одним из главных событий своей жизни. «В зале было шестьдесят человек, а могло бы быть и шесть тысяч и шестьдесят тысяч». А кто-то, отдавая должное Мышкину и Балабиной, признался: «Да, мужчины плакали. Но они видели прекрасную копию, а я знаю подлинник. И для меня это было не так. Мне не хватало подлинника. Эта девочка – не вы. И Женя Мышкин – не Гриша». Другому человеку, очень близкому, не хватило радости: смутил излишний драматизм. Но ведь этот драматизм сочетался с великой нежностью, с глубокой созерцательностью, с тишиной души и тайно вел, все-таки, в радость. И тогда я спросил себя, а что же я сам в действительности пережил и как я это пережил? Поначалу я ловил себя на том, что я как-то присматриваюсь, оцениваю, сравниваю, но потом я перестал понимать где я, и даже слышать текст. Я задыхался. Я уже и стихов не разбирал, я просто был весь в огне. И если человек не входит в этот огонь, то он и не видит его. Была только волна благодарности и любви. Благодарности нерассуждающей. И многие, многие чувствовали то же самое. Те, с кем я обнимался после спектакля, очень бережно обошлись со мной: я не знал, как мне разделить с ними то, что я только что пережил, а они как будто бы знали и помогали мне.

Скажу еще об одном отзыве. Подошла к Зинаиде Александровне монахиня. Для нее как человека непубличного «драматическая соната» стала большим испытанием. Все это оказалось для нее невероятно внутренним, и встал вопрос – как выносить это все на публику? Но она увидела, какое колоссально-очищающее действие произвел спектакль, и утвердилась в том, как он был нужен людям.

Дверь во внутреннее, потаенное открыта всегда и для всех, но не все переступают порог самих себя, чтобы войти в бесконечность. Отвечая на послание своей молодой почитательницы, быть может, даже последовательницы, Зинаида Александровна написала ей: «Я – обыкновенная женщина, прожившая более полувека в счастливейшем браке. Но оба мы очень хорошо чувствовали, что физическая близость только последний аккорд в великой музыке соединения. Как часть (причем последняя) этой музыки, физическая близость священна. Как нечто самостоятельное, отдельное от всего – кощунственна. Непорочное зачатие есть неотделимость плоти от духа – истинное воплощение Духа. Это нечто редчайшее и святое. Все другое – воображение. Бескрылая выдумка».

Как просто сказано о тайне близости, о тайне зарождения человека, которым являешься ты сам, и о тайне зарождения новой жизни. Неотделимость плоти от духа, единство возлюбленной и возлюбленного, когда двое уже не двое, а одно. Пожалуй, это все, что нам нужно знать о непорочном зачатии. И это все, что душа может узнать сама, не заглядывая в книги.