Роман Никитин – Анахронизм. Стёртый (страница 5)

Вода в душе, опять же, как в сказке, была или горячей, или холодной, или какой пожелаешь. Поначалу Бельский не понял, что температуру можно менять. Стоял под горяченной — чуть не сварился. Но самостоятельно разобрался с кранами, благо уже понял, как тут что не то, чтобы работает, а как задумано. И встал под тёплыми струями, закрыв глаза, чувствовал, как смывается не только грязь — усталость, страх, тошнота прошедшего дня. Клубился пар с пола, поднимался под потолок и куда-то уходил, будто приглашенный. Бельский огляделся по сторонам, никого не заметил и перекрестился.

Потом оделся в казённое. Исподнее — удобное, не особо просторное, но ткань, словно вторая кожа, тянется, не жмёт. Серая рубаха, серые штаны. Мягкая материя, рубаха без пуговиц — вместо них какая-то мудрёная застёжка, напоминающая зубчатую рейку. Бельский повертел в пальцах эту конструкцию и был вынужден расписаться в невежестве, обратившись к местному. Ему помогли, назвав застёжку молнией. Бельский сам понял, почему — закрывалась она и в самом деле быстро. Будь такое на корабле — подъём с тревоги по боевому можно было бы сократить как минимум на полминуты.

Пришел ещё один офицер. В одной руке — мундир Бельского, упакованный в странный прозрачный мешок. В другой — маленький металлический цилиндрик. Тот самый, что Бельский нашел в первые минуты осознания себя живым. И сунул в карман, не задумавшись, зачем.

Первый из конвоиров, который объяснял Бельскому про застёжку-молнию, глянул на вошедшего.

— Что там?

— Вот, — второй показал цилиндрик. — В кармане было.

Первый подошёл и забрал латунный предмет. Повернулся к Бельскому:

— Что это? — Голос его изменился: меньше вежливости, больше настороженности. — То есть откуда это?

— Нашёл, — спокойно ответил Бельский. — В котловане, из которого вылез.

Молодой посмотрел на цилиндрик, потом на Бельского.

— Ждать здесь.

Он вышел, плотно закрыв дверь за собой. Бельский услышал, как снаружи встал тот самый второй, что принес цилиндрик.

«Вот как, — подумал он. — Теперь уже под охраной».

Он сел на скамью и стал ждать. Голова всё ещё соображала с трудом, но все-таки соображала. Он хорошо понял, что полицейские узнали эту латунную штучку. И им это явно не понравилось.

3

Прошло около часа. Бельский успел перебрать в уме возможные варианты, но ни один не казался вероятным. Когда дверь отворилась, на пороге стоял Храпов. Лицо его было бесстрастным — так смотрит человек, принявший решение. Не окончательное, но решение.

— Александр Платонович. Пройдёмте.

Их привели в иное помещение. Меньше прежнего, без окон, со стенами, выкрашенными в скучный серый цвет. Стол, прикрученный к полу. Лампа под потолком. Бельский сразу узнал допросную. И хотя внутреннее убранство отличалось от привычного ему, суть оставалась неизменной: это место для получения ответов.

Храпов сел напротив. Извлёк из кармана прозрачный пакет — Бельский до сих пор не мог взять в толк, из чего сделана эта невесомая оболочка, — и положил на стол тот самый цилиндрик, найденный в котловане.

— Ваше? — спросил подполковник.

— Так точно.

— Знаете, что это?

— Никак нет.

— Это гильза, — сказал Храпов. — Объяснять, что такое гильза, нужно?

— Извольте.

Храпов объяснил — толково, без лишних слов. Бельский слушал, не перебивая, кивком принимая концепцию.

— Соединить снаряд с метательным зарядом в едином корпусе — идея здравая, — отозвался он. — В моё время подобные изыскания велись. Французы, помнится, предлагали нечто подобное. Но в данном исполнении идея порочна.

Храпов прищурился:

— Поясните.

— Охотно. Позволите? — Бельский указал на пакет.

Он взял предмет двумя пальцами, поднёс к глазам. Храпов не прервал его, лишь следил с интересом взявшего след пса.

— Я офицер флота, Игнат Андреевич, — негромко начал Бельский. — Знаком с артиллерийским делом не понаслышке. Если это, как вы изволили выразиться, гильза термин, полагаю, немецкого корня? Так вот, если внутри должен был находиться порох

Он принюхался. Запах гари присутствовал, но был непривычно кислым, «тонким», лишенным грубой селитряной основы оружейного пороха.

— Эта оболочка должна выдерживать колоссальное давление газов при воспламенении, — Бельский провел пальцем по донцу. — Наибольшее напряжение приходится на эту часть, на «юбочку». Здесь стенки должны быть максимально усилены.

Он повернул цилиндрик боком:

— А здесь мы видим иное. Ёмкость сего сосуда я оцениваю в полтора-два золотника пороха. В таком калибре для придания снаряду должной убойной силы этого объёма недостаточно. Но если, паче чаяния, зарядить его под завязку, давление газов мгновенно превысит предел прочности этой латуни, тонкой, как писчая бумага. Камору разорвёт, а стрелка изувечит осколками. Это очевидно любому, кто хоть раз видел разобранную пушку.

Бельский перевернул цилиндрик:

— И главное — отсутствие запала. Здесь нет ни запальной трубки, ни капсюля, если не считать за таковой вот это бесцельное глухое отверстие, — он коснулся пальцем центра донышка гильзы. — Это просто латунная трубка, в которой кто-то сжёг некий химический состав. Скорее, это часть механизма, нежели боезапас.

Он положил пакет на стол. В допросной повисла тишина. Храпов смотрел на Бельского, затем перевел взгляд на гильзу.

— Вы это прямо сейчас просчитали? На глаз?

— Не на глаз, — отрезал Бельский. — Согласно Наставлению об артиллерийской службе императорского флота Его Величества. Оружейник, работающий «на глазок», — это покойник, а его расчет — братская могила.

Он осекся, осознав резкость тона, и поднял глаза на подполковника:

— Прошу извинить, Игнат Андреевич.

— Вы инженер? — Храпов продолжал вертеть гильзу, словно пытаясь увидеть в ней то, что увидел Бельский.

— Я знаю физику, — пожал плечами Бельский. — И баллистику. Этого достаточно.

Храпов откинулся на спинку стула. Долго изучал человека напротив: в казенном обмундировании, босого, изможденного, но с выправкой и познаниями в оружейном деле.

— Александр Платонович, — сказал он наконец. — Примите извинения за резкость. Мои люди привыкли к обману. Но то, что вы сейчас произнесли это либо блестящий розыгрыш, либо я даже не знаю, как это назвать.

— Я не комедиант, — Бельский позволил себе легкую улыбку. — Я кадровый офицер. И умею мыслить логически. Вот и всё.

Подполковник молчал, обдумывая что-то свое. Бельский понял — момент настал.

— Дайте мне возможность доказать свою полезность. У вас наверняка есть дело, зашедшее в тупик — такие в столе дознавателя найдутся всегда. Позвольте мне взглянуть. Если я окажусь бесполезен — без возражений последую в то ведомство, куда вы намеревались меня передать. И буду премного благодарен за ваше участие. Слово офицера.

Храпов помедлил, убрал гильзу в пакет и поднялся. Бельский немедленно вскочил, вытянувшись в струнку.

— Подождите здесь, — бросил Храпов и вышел.

4

Прошло ещё полчаса. Бельский оставался в допросной, но дверь больше не запирали. Кто-то принёс ему обувь — мягкие, черные, высокие башмаки с хитрой шнуровкой. Под них — короткие чулки, закрывающие ступню и часть голеностопа. Тоже мягкие, тянущиеся. Они наделись, как вторая кожа. Справившись со шнуровкой и встав на ноги, Бельский тотчас почувствовал себя человеком.

Из коридора доносились голоса: Храпов с кем-то переговаривался — сначала отрывисто, затем тише, вкрадчивее. Долетали обрывки: «...говорю тебе, Алиса, он не похож...», «...просто посмотри, это твоя тема, не моя...».

Затем послышались шаги. Двое. Один — тяжёлый, размеренный (Храпов). Второй — быстрый, чёткий, с узнаваемым ритмом военного строя.

Дверь открылась.

На пороге стояла... женщина. Бельский поднялся автоматически, по привычке, выработанной годами службы, — и замер, не в силах скрыть замешательство.

На ней была та же тёмно-синяя форма, что и на Храпове, но полоски со значками, заменявшие здесь эполеты, выглядели иначе. Звезда одна, а просветы зеленые, не красные, как у Храпова. И те же скрещенные шашки на золочёных пуговицах. Военное братство, если судить геральдически.

И женщина. Оттуда.