Роман Никитин – Анахронизм. Стёртый (страница 4)

Бельский отдёрнул руку. Вода перестала.

Он замер. Снова поднёс руку. Вода потекла опять — ровная, тёплая, чистая, течёт беззвучно. Он убрал руку. Вода иссякла.

— Водопад по мановению руки, — пробормотал он. — Как в сказках про царя Соломона.

Он умылся. Лицо мыл долго, тщательно. Смыл пыль и химическую горечь. Вода была мягкой — не такой, как невская, без привкуса железа. Он попил прямо из-под струи, набирая в ладони. Не родник, но приятная.

И только после этого Бельский разглядел своё лицо в зеркале над раковиной.

Из зеркала смотрел человек, которого он не сразу узнал. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с пробивающейся щетиной. Мундир висел мешком. Золотое шитьё потускнело.

— Ну здравствуй, Александр Платонович, — сказал он своему отражению. — Хорош же ты.

Вернувшись в комнату, он подошёл к окну.

Внутренний двор был пуст. Фонари освещали мостовую. Ну как мостовую Не бывает таких мостовых. Ровный, серый камень, как шершавое стекло. Без булыжников, лишь кое-где в трещинах, но явно от усталости, это не укладочные швы. Да и не принести сюда, во двор, такую громаду камня. Стало быть, или не камень, или выложили непостижимым ему способом.

Где-то далеко, за крышами, поднимались к небу стеклянные колоссы. Ночью они выглядели иначе.

Днём они подавляли своей высотой, своей геометрической невозможностью. А ночью... Светились. Все. Тысячи огней горели внутри них, и башни казались не зданиями, а гигантскими светильниками, поставленными неведомым великаном. Некоторые огни горели ровным белым светом, другие — жёлтым, третьи — мертвенно-голубым. И все вместе они создавали картину такой красоты и такого чуждого величия, что у Бельского перехватило дыхание.

«Как звёзды, — подумал он. — Мои потомки сделали звёзды у себя под ногами.»

И тут же накатило:

«И зачем теперь им я? И что они построили — рай или ад?»

Ответа не было. Только гул. Только огни.

Он отошёл от окна, встал на колени посреди комнаты. Пол был холодный, и это было правильно.

Он молился. Как привык молиться в море, перед боем, перед допросом — коротко, без лишних слов, но всем существом.

— Отче наш, сущий на небесах да будет воля Твоя яко на небеси и на земли

Слова текли привычно, но сегодня они звучали иначе. Не как просьба о защите. Как отчёт.

— и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Он замолчал. Потом добавил, уже не по канону, шёпотом:

— Господи. Я не знаю, зачем Ты привёл меня сюда. Я не знаю, что Ты от меня хочешь. Но я здесь. И я ещё жив. Дай мне понять, что делать дальше. Аминь.

Он перекрестился и остался на коленях. Глаза были закрыты.

— Анна Сергеевна, душа моя, — сказал он тихо. — Прости меня, грешного. Я не вернулся к обеду.

В горле встал ком. Он сглотнул.

— Дашенька. Солнышко моё. Ты уже научилась писать, я знаю. Ты, наверное, стала красавицей. Ты, наверное, была счастлива. Прости, что папенька не увидел.

Он замолчал. Слёз не было — он не умел плакать. Но где-то глубоко внутри, под флотской выучкой и офицерским достоинством, что-то оборвалось и упало в темноту.

Он дал себе минуту. Ровно минуту. Потом встал.

— Всё, — сказал он. — Хватит.

Он снова сел на койку и стал думать.

Храпов дал ему двое суток. После этого — другое ведомство. Какое? Что они делают с людьми без документов? Сажают в дом умалишённых? Отправляют в пустынь? Высылают за море? Он не знал. Но он понимал одно: если он не докажет свою полезность, его наверняка запишут в умалишённые и запрут.

Значит, нужно доказать.

Чем он может быть полезен людям этого времени? У них есть машины для печати документов и вытаскивания их из неведомых архивов — за секунды. У них есть цветная светопись в каждом кармане. У них есть самобеглые повозки, несущиеся со скоростью ветра, и вода, текущая по мановению руки. Что может предложить им он? Человек, чьи знания устарели двести лет назад?

Он закрыл глаза и стал перебирать, как чётки, свои навыки.

Навигация и мореходка? Здесь наверняка давно уже нет парусного флота — хотя бы потому, что первый угольный пароход уже ходит ходил до Кронштадта и обратно во времена Бельского. Местные, наверное, над водой летают, как летучие рыбы.

Картография? У них, наверное, карты самого дна морского.

Такелажное дело? Смешно. Погрузочные работы? Ещё смешнее.

Опросы и допросы? Вот это разве что.

Он умел разговаривать с людьми. Умел слушать. Умел замечать, когда человек лжёт, — по движению глаз, по дыханию, по тому, как он держит руки. Этому его учил старый следователь Крюков, ещё в Адмиралтействе, и этому его научила служба на флоте, где одно неверное слово могло стоить жизни, а нижние чины даже не офицера, а мать родную оболгут — не поморщатся.

Бельский открыл глаза.

— Дело, — сказал он вслух. — Мне нужно дело. Связанное с опросами. У местного дознавателя, или как тут его называют, наверняка есть что-то, на что он и его люди махнули рукой. По-другому не бывает.

Завтра утром он попросит Храпова дать ему это дело. Под контролем. Под присмотром, хоть под кандалами — как угодно.

Если нет — что ж. Он хотя бы попытался. Решено.

Он лёг на койку, не раздеваясь. И уснул так, как привык — быстро и крепко.

ГЛАВА ТРЕТІЯ. Гильза

1

Бельский проснулся затемно, по флотской привычке. Несколько секунд лежал неподвижно, восстанавливая картину мира: тело помнило, где оно, но разум ещё цеплялся за обрывки сна — невская вода, крик писаря, лицо Анны. Он сморгнул и сел на койке. Пружины скрипнули, но не жалобно, а по уставу. За окном серело осеннее, как он теперь знал — октябрьское небо, подсвеченное снизу огнями города.

Он привёл себя в порядок — насколько позволяли обстоятельства. Умылся над раковиной. Мундир был безнадёжен, но он одёрнул его, поправил эполет, висевший на нитке, и пригладил волосы ладонью.

Еще полчаса ничего не происходило, и он просто сидел на койке, как на стуле.

Наконец в дверь постучали. Не Храпов — другой человек, моложе, в такой же тёмно-синей форме.

— Бельский? Александр Платонович? На помойку.

— Простите?

— Выходим на санитарную обработку. Раз в сутки положено.

Бельский кивнул. Имя и отчество — уже неплохо. Храпов, видимо, оставил распоряжения.

— Позвольте вопрос: Игнат Андреевич у себя?

— Будет позже, — ответил молодой, но тут же добавил, заметив, как Бельский напрягся: — Он знает. Вас проводят и обратно.

Бельский вышел в коридор. И сразу заметил: у двери, которую ночью никто не запирал, стоял ещё один человек в форме. Не охранник с дубинкой — полицейский офицер, судя по значкам на плечах. Стоял спокойно, руки за спину, но сам факт.

«Значит, всё-таки под присмотром, — подумал Бельский. — Дверь не запирали, но коридор стерегли. Разумно. Я бы сделал так же».

Его провели в душевую — кафельную комнату с несколькими кабинками, закрытыми удивительными шторками — вроде как бумажными, но по сути — из тончайшей не мокнущей парусины, что ли. Пахло чем-то едким, отдалённо напоминающим мыло. Молодой выдал ему полотенце, стопку чистой одежды — серую, казённую, без погон — и указал на кабинку.

— Ваше заберём в чистку. Если ещё что от него осталось.

Бельский хотел возразить — мундир был последней нитью, связывающей его с прошлым. Но осёкся. Мундир действительно был грязен и рван.

— Хорошо, — сказал он. — Только прошу: ничего не выбрасывать.

Молодой пожал плечами и вышел за дверь. Бельский остался один.

2