Роман Никитин – Анахронизм. Стёртый (страница 1)

Роман Никитин

Анахронизм. Стёртый

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Котлованъ

1

Сознание возвращалось не светом, а болью — тупой, пульсирующей в затылке, словно били в корабельную рынду изнутри черепа.

Он лежал, уткнувшись лицом во что-то холодное и крошащееся, пахнущее сырой известью. Где же вода? Ведь была вода. Ледяная, чёрная, невская вода, заливающая подвалы Адмиралтейства. Он помнил, как бежал по коридору, как кричал писарь, как свод пошёл трещинами и рухнул, а потом — ничего.

Теперь — тишина. И сухо. И неестественно тепло.

Александр Платонович открыл глаза. Темнота. Не полная — где-то далеко, на границе восприятия, дрожал отсвет. Он моргнул, поднёс ладонь к лицу. Пальцы пахли не илом и не солью, а едкой химической горечью, незнакомой и тревожной. Он сел, упёрся плечом в низкий свод над головой и замер, пытаясь собрать мысли в подобие порядка.

Первая мысль: жив. Вторая: это не Петербург. Это вообще не похоже ни на одно место, где он бывал за тридцать пять лет жизни, — а бывал он, по флотской своей службе, и в Кронштадте, и в Портсмуте, и в Неаполе.

Он двинулся к свету — на карачках, потом согнувшись, по узкому лазу между неровных, щербатых стен, сложенных из серого, грубого камня, похожего на застывший песок. Лаз вывел его наверх. Он выбрался, цепляясь за обломки, и, поднявшись во весь рост, поднял голову.

И замер.

Небо было на месте. С небом всё было в порядке — бледно-синее, ноябрьское, с перистыми облаками, похожими на паруса далёкой эскадры. Но под этим небом стояли они.

Он не понял, что это такое. Не понял сразу. Никогда в жизни он не видел ничего подобного. Из земли вырастали исполинские кристаллы — прозрачные, сверкающие, уходящие ввысь так далеко, что облака цеплялись за их верхушки, как дым за клотик мачты. Но эти штуки не были мачтами. Они были колоссальны. Чудовищны. Невозможны. Каждая из них превосходила высотой Исаакиевский собор, а то и две колокольни, поставленные одна на другую. И они светились — изнутри, как будто в их стеклянных внутренностях горел холодный огонь.

Бельский попятился, задрал голову до хруста в шее, пытаясь охватить взглядом хотя бы одну из этих башен целиком, — и не смог. Как если бы он, стоя на шканцах брига, пытался разглядеть верхушку грот-мачты, уходящей в самое небо, — только мачта эта была из стекла и стали и держала на себе не паруса, а облака.

— Господи Вседержителю, — прошептал он. — Что же это такое?..

2

Он сделал шаг, потом второй. Ноги дрожали — не от слабости, от того, что разум отказывался собирать картину в целое. Под ногами хрустело. Он наклонился, поднял какой-то предмет: маленький металлический цилиндрик, тускло-жёлтый, с кольцевой насечкой. Повертел в пальцах. Не гильза. По крайней мере, ни на один известный ему ружейный патрон не похожа. Может, часть какого-то корабельного прибора? Но где корабль и где эта яма? Он машинально сунул находку в карман и двинулся дальше.

За краем котлована обнаружилась дорога.

Сначала он услышал звук. Низкое, утробное гудение, переходящее в свист, в вой, в рокот — так шумит прибой в шторм, но здесь не было моря. Он приблизился к источнику звука, выглянул из-за железного забора — и отдёрнул голову, как от удара.

По широченной и нечеловечески ровной дороге неслись бесноватые колесницы.

Он не мог подобрать другого слова. Металлические короба, разноцветные, блестящие, мчались один за другим с невообразимой скоростью, обгоняя друг друга, ныряя под землю и выныривая снова. Лошадей не было. Кучеров не было. Ничего — только короб и рёв. Некоторые из них везли в себе людей, и люди сидели внутри спокойно, глядя вперёд, будто это было в порядке вещей — доверить свою жизнь безумной самобеглой повозке.

«Как шлюпки, сорвавшиеся с талей, — мелькнуло в голове, — несутся сами собой, и никто не взывает о помощи».

Одна из колесниц замедлилась, прижалась к обочине, и из неё вышли двое. Женщина и мужчина. Одежды их были странны — короткие, обтягивающие, без единой пуговицы. Мужчина держал в руке плоскую блестящую пластину размером с ладонь. Он поднёс её к уху и заговорил.

Бельский смотрел, не моргая. Человек разговаривал с куском стекла. Или металла. Или это зеркальце такое? Но тогда с кем он говорит? С самим собой? Нет, он явно слушал ответ — кивал, хмурился. Переговорное устройство? Но где провода? Где труба?

— Эй! — позвал Бельский. — Эй, сударь!

Его не услышали. Слишком далеко. Слишком громко вокруг.

Он выбрался из котлована и, пошатываясь, пошёл вдоль забора. Мундир — тёмно-зелёный, с чёрным, с остатками золотого шитья на воротнике, — был изорван и испачкан. Эполеты чудом уцелели, но левый висел на одной нитке. Сапоги ещё держались. Кортик отсутствовал — потерял, должно быть, в воде, или его унесло вместе с водой, или вода унесла его одного, без кортика, в этот безумный мир.

Он миновал угол забора, свернул — и вышел прямо к широкому проспекту, залитому людьми.

Толпа. Сотни людей, текущих сплошным потоком по каменным берегам проспекта. И каждый второй держал в руках ту самую плоскую пластину. Некоторые прижимали её к уху, как тот мужчина. Другие тыкали в неё пальцами, и пластина отзывалась, меняла цвета, вспыхивала, показывала какие-то картины. Третьи и вовсе подносили её на вытянутой руке, целились в себя и замирали на секунду — как пишут портрет, но без холста и красок.

Что это? Зачем они это делают? Он не мог понять. Не мог даже начать догадываться. Это было за пределами его картины мира, и от этого хотелось зажмуриться, как от яркого света.

Одна из фигур — юноша в мешковатой одежде, с белыми кругляшами в ушах, от которых тянулись удивительно тонкие змейки проводов, — заметил Бельского, подошёл и остановился, разглядывая, как небывальщину. Потянул ладони к ушам и убрал кругляши.

— Ого, — сказал юноша. — Дядь, вы откуда такой? Это чё, реконструкция? Типа, Бородино?

Бельский не понял про реконструкцию и Бородино, но общий смысл до него дошёл.

— Любезный государь, — сказал он. — Ради всего святого, скажите: где я нахожусь? Что это за город?

— Москва, — сказал юноша, оглядывая его всё более круглыми глазами. — Москва-Сити. Дядь, вы как сюда попали? Тут стройка вообще-то. Вон там — он показал туда, откуда вышел Бельский, — запретка. И охрана злая.

Бельский снова ничего не понял, кроме того, что он в Москве.

За семьсот вёрст от Петербурга. Каким образом? Когда? По какой причине? Последнее, что он помнил, — подвал Адмиралтейства, ледяной поток, крик писаря. А теперь Москва. И эти башни. И эти колесницы.

— Какой — голос сорвался. — Какой ныне год?

Юноша посмотрел на него с растущей тревогой — и с искрой любопытства, что для молодых людей всегда важнее тревоги.

— Две тысячи двадцать шестой, — сказал он. — А какой ещё?

3

Две тысячи двадцать шестой.

Бельский услышал эти слова, и мир покачнулся. Он ухватился за какую-то железяку, торчащую из забора, и с минуту стоял, дыша часто и неглубоко, как выброшенный на берег человек после кораблекрушения. Двести лет. С лишком. Двести два года.

Анна Сергеевна. Супруга его. Она осталась там, в ноябре двадцать четвёртого, в их доме на Васильевском. Ждала его к обеду. Волновалась. Вышивала в пяльцах. И не дождалась. И дочь, Дашенька, которой было семь лет, которая только-только начала выводить буквы и мечтала, чтобы папенька взял её на корабль. Все они — все — давно обратились в прах. В землю. В тлен.

Он прожил свою обычную жизнь, спустился в подвал за архивными ведомостями, а между тем его семья, без него, прожила целую жизнь: состарилась, умерла, истлела. И внуки его истлели. И правнуки. И даже память о нём, должно быть, рассеялась, как дым. И корабль его, бриг «Орфей», давно сгнил в каком-нибудь эллинге или пошёл на дрова. И весь Российский императорский флот, которому он служил, превратился в музейную пыль.

— Дядь? Дядь, вам плохо? Давайте присядем.

Юноша взял его за локоть. Бельский дёрнулся, но не сбросил руку. Почему-то это прикосновение — чужое, незваное — было естественным. В этом мире. Где стеклянные утёсы рвали небо.

— Ничего, — сказал он. — Пустяки. Я владею собою.

— Да ни фига не владеете, — сказал юноша, как будто с трудом стыкуя свои непонятные слова с ясными «не владеете». — Вы бледный, как смерть. И прикид на вас Вы вообще кто?

Бельский выпрямился. Медленно. Тщательно. Распрямил позвоночник по одному позвонку — так, как выпрямлялся на мостике перед докладом старшему офицеру. Это движение ещё оставалось при нём.

— Капитан-лейтенант Российского императорского флота, — произнёс он. — Бельский Александр Платонович. Офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею.

Он ожидал реакции. Но не той, что последовала. Юноша сначала моргнул. Потом улыбнулся — не нагло, а как-то растерянно.

— Это типа шутка? — спросил он. — Или вы реально

Договорить он не успел. Из железной двери в заборе вышли трое. Все в одинаковом чёрном, с палками на поясах. Дубинки. Простое, грубое оружие, чтобы бить. Не шпага, не кортик — дубина, как у дикарей.

Один из троих — коренастый, с шеей, как окорок, — заметил их и двинулся к ним.

— Эй, — крикнул он. — Кто такие? Территория закрытая.

Юноша засуетился. Но Бельский не двинулся с места.

Он стоял, выпрямившись во весь рост — рост, кстати, немалый, — в своём рваном мундире, с эполетами, висящими на одной нитке, небритый, грязный, пахнущий известью и химической горечью, и смотрел на приближающегося человека с дубинкой. И в груди его, поверх тошноты, поверх ужаса, поверх скорби по Анне и Дашеньке, поднималось что-то ещё. Старое. Знакомое. То, с чем он шёл на голландского рейдера в бытность свою мичманом. Ярость.