Роман Некрасов – Эхо прошлого (страница 4)

Артем достал свой телефон и нажал кнопку отмены записи.

– Весь наш разговор, от признаний Степаныча до твоих «инвестиционных проектов», уже в облаке. И у моих юристов. Завтра здесь будет ОМОН.

Виктор побледнел. Его самоуверенность осыпалась, как сухая штукатурка.

– Ты не посмеешь… Я твой отец!

– У меня нет отца, – Артем обнял мать за плечи, чувствуя, как она дрожит. – У меня есть только мать, которую я умудрился предать дважды. Но третьего раза не будет.

Он повел Ольгу к машине, не оборачиваясь на крики Виктора и стоны Степаныча. Геннадий остался стоять на крыльце, покрепче сжимая свой ПМ.

Когда они отъехали на километр, Ольга вдруг попросила:

– Останови.

Артем затормозил у края леса. Ольга вышла из машины, подошла к обрыву и с силой зашвырнула ружье в темную воду незамерзшей реки.

– Все, – прошептала она. – Отболело.

Артем подошел к ней сзади, накинул на ее худые плечи свое дорогое пальто.

– Мам… я завтра закрою все дела. Мы уедем. Куда захочешь. Хочешь – к морю?

Ольга обернулась. Она смотрела на него так, будто видела впервые.

– А как же твой бизнес? Твои деньги? Он же сказал, он все заберет…

Артем горько улыбнулся.

– Пусть забирает. Я теперь знаю, какой ценой досталось все, что я имею. Я лучше начну с нуля, с пустыми руками, чем еще хоть день буду пользоваться тем, что он у тебя вырывал по куску. Каждый мой рубль – это твои бессонные ночи и твое горе, мам. Я не прикоснусь к этому больше. Но есть кое-что, чего он не знает…

Он замолчал, глядя на темные воды реки.

***

Дом Ольги встретил их тишиной. Печь давно остыла, и по углам пополз тот самый кладбищенский холод, который бывает в домах, где больше нечего ждать. Артем молча колол дрова во дворе – яростно, до хруста в плечах, будто хотел выместить на поленьях всю ту ложь, которой его кормили двадцать лет.

Ольга сидела за столом, не снимая пальто. Перед ней стояла все та же щербатая кружка. Когда Артем вошел, неся охапку пахнущих морозом дров, она тихо произнесла:

– Он ведь не твой отец, Артемка.

Полено с глухим стуком упало на пол. Артем замер, не разгибая спины.

– О чем ты, мам? Виктор же сам сказал… и я узнал себя в нем…

– Видел то, что хотел видеть, – Ольга подняла на него глаза, и в них не было страха, только бесконечная усталость. – Виктор был моим мужем. Красивым, статным… и черным внутри. Он не мог иметь детей. Когда я забеременела, он чуть не убил меня. Думал – нагуляла. А я тогда… я просто хотела быть любимой.

Артем медленно сел на табурет напротив. Мир, который он только что начал собирать по кусочкам, снова пошел трещинами.

– Тогда кто? Кто мой отец?

Ольга перевела взгляд на окно. Там, у калитки, все еще стояла «Нива». Геннадий не уехал. Он стоял на обочине, прислонившись к капоту, и курил, глядя на их окна. Его широкая фигура в потертой шинели казалась вечной, как этот лес.

– Тот, кто двадцать лет назад подставился под удар вместо Виктора, чтобы тот не сорвался на нас. Тот, кто похоронил свои мечты о большой карьере и звании полковника в столице, лишь бы остаться здесь. Он добровольно выбрал эту глушь, эту «собачью» должность участкового, от которой все бежали, только ради того, чтобы каждый день видеть, как ты растешь… пусть и издалека. Чтобы Виктор знал: если он тронет тебя или меня, Гена будет первым, кто наденет на него наручники, чего бы ему это ни стоило.

Артем почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вспомнил, как Геннадий всегда оказывался рядом, когда у Ольги ломался забор. Как он, маленький Артемка, тайно восхищался этим нескладным дядькой в форме, который однажды подарил ему настоящий перочинный нож и сказал: «Расти мужчиной, пацан. Настоящим».

– Геннадий? – выдохнул Артем.

– Он, – Ольга слабо улыбнулась. – Виктор знал. Он ненавидел нас всех. Поэтому он и забрал тебя тогда. Не ради сына – ради мести. Он хотел сделать из тебя подобие себя, чтобы окончательно растоптать нас с Геной. Чтобы мы смотрели на тебя, успешного и холодного, и видели в тебе его… монстра.

Артем резко встал и вышел на крыльцо. Снег падал крупными хлопьями, засыпая следы его дорогих туфель. Геннадий, заметив его, бросил окурок и выпрямился. Они смотрели друг на друга долго – два человека, между которыми стояла целая жизнь, прожитая врозь из-за чужой злобы.

– Почему ты молчал? – выкрикнул Артем в холодный воздух. – Почему не забрал нас?!

Геннадий подошел ближе. Его лицо, изрезанное морщинами, в свете луны казалось каменным.

– А куда, сынок? – голос участкового дрогнул. – Под пули? У Виктора тогда были связи, деньги… А у меня – только погоны и любовь к твоей матери. Если бы я дернулся, он бы стер вас в порошок. Мне пришлось стать тенью, чтобы вы просто жили. Я смотрел, как ты уезжаешь на той машине… и это был самый страшный день в моей жизни. Я тогда чуть руки на себя не наложил. Но Оля… она сказала: «Живи. Ты ему еще понадобишься».

Артем сделал шаг вперед. Кашемировое пальто, которое он накинул на мать, осталось в доме. Теперь он стоял в одной рубашке, но ему не было холодно.

– Ты все это время знал, что Степаныч ее грабит?

– Знал, – Геннадий опустил голову. – И сам добавлял в те конверты половину своей зарплаты. Платил Степанычу, чтобы тот молчал. Чтобы убеждал Виктора, будто ты под полным контролем и никогда не узнаешь правду. Я покупал твою безопасность, Артем. Чтобы ты спокойно учился и жил, пока мы здесь глотали эту пыль. Я хотел, чтобы у тебя был шанс на нормальную жизнь, пусть и ценой нашей вечной разлуки.

Артем закрыл глаза. Все его богатство, его «империя», его гордость – все это было построено на тихом подвиге человека, который двадцать лет ходил по одной и той же разбитой дороге в старой шинели.

Он подошел к Геннадию и, не зная, что сказать, просто коснулся его плеча. Участковый вздрогнул, а потом крепко, по-мужски обнял его.

– Прости меня, – прошептал Артем.

– Главное, что вернулся, – ответил Геннадий, похлопывая его по спине большой, мозолистой ладонью. – Теперь-то мы его к ногтю прижмем. И всех.

Через месяц в поселке только и разговоров было, что о грандиозном скандале. Виктора и Степаныча увезли в город в наручниках – финансовые махинации и старые дела с похищениями вскрылись одно за другим. Но Ольге было все равно.

Она стояла на перроне маленькой станции. Рядом – Артем, уже не в пафосном костюме, а в простой куртке, и Геннадий.

– Мам, дом у моря подождет, – сказал Артем, закидывая сумку в вагон. – Сначала съездим в тот интернат. Я хочу закрыть там один счет.

Ольга кивнула. Она впервые за двадцать лет накрасила губы и надела то самое ярко-красное платье, которое хранила в сундуке «на смерть». Но сегодня это было платье для жизни.

Поезд тронулся. Ольга смотрела в окно на удаляющуюся фигуру Геннадия, который махал им рукой. Она знала, что через две недели он приедет к ним. Впервые – не как защитник из тени, а как муж и отец.

Прошлое больше не стучало в дверь. Оно просто стало частью их общей, трудной, но наконец-то честной истории.

Смерть ради внука

– Пожалуйста, Алексей Иванович, проходите в четвертый кабинет.

Алексей вздрогнул. Имя прозвучало как выстрел в тишине этой стерильной, вылизанной до блеска частной клиники. Он поправил кепку, пониже натягивая козырек на глаза, и поднялся со скамьи. Колени предательски задрожали. Не от страха перед врачом – к смерти он привык относиться как к навязчивой соседке, – а от того, что происходило в паре метров от него.

Там, у окна, стоял высокий, плечистый парень в дорогом кашемировом пальто. Максим. Его Макс. Сын.

Алексей замер, чувствуя, как сердце пропускает удары. Его сын вырос. Стал мужчиной. Тем самым, которого он когда-то учил держать молоток, а потом… потом просто исчез из его жизни, оставив после себя лишь выжженную землю и официальную бумагу о разводе.

Максим бережно придерживал за локоть хрупкую девушку в светлом пуховике. Она прижимала к груди папку с результатами УЗИ и счастливо улыбалась.

– Ну все, Макс, не трясись ты так, – смеялась она. – Врач сказал, что все в норме. Богатырь у нас будет.

– Я просто хочу, чтобы все было идеально, Алина, – голос сына, глубокий, бархатный, заставил Алексея зажмуриться. – У него должно быть все. Самое лучшее. И никакой боли. Никогда.

Алексей сглотнул горький ком. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет он жил с клеймом подлеца, который сбежал от жены и маленького сына, испугавшись трудностей. Тогда, в пыльном провинциальном городке, когда врачи в районной поликлинике развели руками и дали ему полгода, он принял решение. Глупое? Гордое? Наверное. Он не хотел, чтобы Макс запомнил его слабым, облезлым, умирающим в муках на диване. Он хотел, чтобы отец остался в памяти героем – молодым и сильным.

Он уехал «на заработки» и пропал. Не писал, не звонил. Думал – умрет быстро. А он выжил. Выгрыз у судьбы эти годы, превратившись в тень самого себя. Работал на износ, лечился, снова падал и снова вставал. Под чужим именем, в другом городе. И вот теперь – рецидив. Ирония судьбы: приехал в столицу к лучшему онкологу, чтобы столкнуться лицом к лицу с тем, ради кого все это затеял.

Максим повернулся. Взгляд его скользнул по сутулой фигуре в старой куртке. На секунду в глазах парня что-то мелькнуло. Какое-то узнавание, тень воспоминания из глубокого детства.

Алексей затаил дыхание. Его обветренные руки, покрытые шрамами и пигментными пятнами, сжали край кепки. В голове пульсировало: «Узнай меня. Пожалуйста, не узнавай меня…»