Роман Морозов – Илья (страница 2)

Старец посмотрел на его ноги, потом – на руки. На плечи. На спину. Взгляд двигался медленно, без суеты, как будто время для него шло иначе. Потом он кивнул сам себе, словно отметил что-то важное, и отвернулся.

Больше он на него не смотрел.

Старцы уселись у тепла, ели молча, не спеша. Говорили о дороге, о холоде, о том, где ночевали. Обычные слова. Но изба уже была другой. Не хуже и не лучше – просто не прежней.

Он снова смотрел в потолок, на копоть и трещины. Они были всё те же. Но теперь ему казалось, что узоры сдвинулись. Совсем чуть-чуть. Так мало, что никто бы не заметил.

Кроме него.

Он не знал, что это значит.

Он не ждал ничего.

Он просто понял: мир посмотрел на него и не отвернулся.

Глава 2. Квас

К тридцати с лишним годам он уже не сидел на печи.

Он ходил. Медленно. Неровно. Как человек, который каждое движение сначала решает внутри, а потом уже делает. Ноги слушались не сразу, будто между мыслью и шагом всегда стояла пауза. Иногда он опирался на стену, иногда – на лавку, иногда просто ждал, пока боль отпустит.

Деревня к этому привыкла. Его перестали жалеть и не начали уважать. Он был где-то между. Не работник – и не калека. Человек, который «ходит, да не ходок».

Он носил воду, когда мог. Чинил, что можно было чинить сидя. Руки у него стали крепкие, плечи – широкие. Спина держала больше, чем ноги. Боль никуда не делась, но стала привычной, как холод по утрам.

В тот день старцы пришли под вечер.

Он услышал их ещё издали – шаги, разговор, кашель. Мать была во дворе. Он сидел у стола, перебирая ремешки, когда дверь скрипнула.

– Мир дому, – сказал старший, переступая порог.

– И вам мира, – ответила мать. – Куда путь держите?

– Куда Господь направит, – сказал старец. – Дай испить, хозяйка. Квасу бы.

Мать посмотрела на сына. Не спрашивая – как смотрят на того, кто сам решит.

Он поднялся медленно, опёрся ладонью о стол, выпрямился.

– Я подам, – сказал он.

Старцы переглянулись, но ничего не сказали.

Он дошёл до кадки, зачерпнул ковш. Донёс. Подал.

Старший взял квас, но пить не стал сразу – посмотрел на него внимательно, снизу вверх, будто мерил не рост, а вес.

– Как звать тебя, хозяин? – спросил он.

Он ответил не сразу.

Так спрашивали редко.

– Илья, – сказал он. – Из Мурома.

Старец кивнул, словно услышал имя знакомое, но не связал его ни с чем.

– Илья… – повторил он негромко. – Сидел?

– Сидел, – сказал Илья.

– Долго?

– Почитай всю жизнь.

Старец отпил кваса. Вытер губы рукавом.

– А ныне ходишь.

– Хожу, – ответил Илья. – Как Бог даст.

– А боль держит?

Илья усмехнулся краем рта.

– Держит. Да не спрашивает.

Второй старец, что всё это время молчал, сказал:

– Терпелив ты.

– Пришлось, – ответил Илья.

Старцы переглянулись. В этом взгляде не было ни удивления, ни жалости – только узнавание, будто сошлось что-то давно ожидаемое.

– Спасибо за квас, Илья Муромец, – сказал старший.

Сказал просто. Без ударения. Как говорят имя тому, кого запомнили.

Илья кивнул.

Имя прозвучало – и осталось. Ничего не изменив и изменив всё.

Старцы посидели ещё немного, поговорили о дороге, о холоде, о людях. Потом поднялись.

– Береги спину, – сказал один.

– И ноги, – добавил другой. – Они тебе ещё путь покажут.

Дверь за ними закрылась.

Илья стоял посреди избы. Стоял ровно. Не держась.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Боль была. Но она больше не решала за него.

Он тихо сказал, не вслух, будто пробуя имя на вес:

– Илья.

И пошёл.

Глава 3. Дорога. Первый бой. Первые доспехи

Он вышел из деревни на рассвете.

Не потому, что так было положено, а потому что утром идти легче: тело ещё не успевает вспомнить боль. Земля была влажной, воздух – холодным. Он шёл медленно, прислушиваясь к себе, как слушают спутника, которому нельзя до конца доверять.

Первые вёрсты дались тяжело. Спина ныла, ноги тянуло, будто их удерживали сзади. Он останавливался, ждал, пока отпустит, и шёл дальше. Не считал шаги – считал остановки. Их было много.

К полудню он понял главное: дорога не ждёт.

Если сел – трудно подняться. Если лёг – можно не встать вовсе. Поэтому он шёл, когда мог, и останавливался лишь тогда, когда больше нельзя было идти.

Ночевал под навесом у дороги. Земля была жёсткой, непривычной. Он долго искал положение, в котором спина не ломила так сильно. Печи не было – и это ощущалось странно, будто отрезали часть привычного мира.

Утром он поднялся не сразу. Но поднялся.