Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 28)

— Понимаешь, какая ситуация? — спросил Сергей.

А я не слышал, что он последние минуты говорил, к сожалению, был на бразильско-афганских плантациях, тряс телом. Да при чем тут этот негр, да при чем тут вообще происходящее в кафе, ясно же, что меня вот-вот срубит, надо тупо доползти до аптеки и купить упаковку ибупрофена, загнать в себя.

— Что скажешь?

Я покивал, соглашаясь, подтверждая свое существование «там и тогда». Сергей проводил до метро, объясняя что-то по дороге. Много людей, все с работы. Я сел, обхватил голову руками. Тошнота в голове, вне головы, в воздухе, и нечем дышать. Доеду, не взорвусь, на улице снежок, холодок, можно отвлечься на ощущение холода кожей, пойти и подумать, как тебе холодно, померзнуть. Настоящая зима, да. Как только ввалился в квартиру, прямо в одежде рванул к коробке с лекарствами, кинул в себя, запил. Разулся, разделся и спрятался с головой под одеялом. Ну что, поехали? Я — маленький кулек, спрятанное дыхание под одеялом. Я — спящий на ночном вокзале Аллахабада, закрытый в балтийской психиатрической больнице, никому не видимый, просто одеяльный кулек с внутренним воздухом. И мне надо двадцать минут, чтобы перейти в бредовый сон. Знаю, знаю, все эти темы уже. Ох, неудобно перед Сергеем, что он там говорил такое, с чем я соглашался, что сегодня вообще было такое. В голове звучали разные песни BEP, виделись одеяльные кульки, раскачивающиеся и содрогающиеся. У спрятанных под одеялом есть своя сексуальность. Они могут внутри так танцевать, что снаружи будет привлекательно и завлекательно. Тупо клетчатое одеяло и человек под ним, а вот. Молодец какой.

Дальше случилось интересное. Спишь — не спишь, видишь — не видишь, да какая разница. Главное — осознаешь себя. «Самая последняя дата, у которой все цифры разные». «Самая последняя дата, у которой все цифры разные». Это услышалось, зафиксировалось. Ну все, мне приятно. Язык как печенье, голова как печенье, тело как печенье. О, в каком времени я все описываю: в прошедшем или настоящем? Да какая разница. Будто красивая женщина поет, а ты — сладкий и песочный, под ее песню уплываешь в свои глубины.

Утром все в ясности. Голова тяжелая, но вполне привычная. Самая последняя дата, у которой все цифры разные. Кажется, это 25 июня 1987 года. Конечно же, было нечто особенное и странное 25 июня 1987 года. Ночью к нам пришла собака. Она лаяла в дверь (это на четвертом этаже). 39-й день после смерти дедушки, наступал 40-й. Это был день моей странной инициации. Приехали гости из деревенских, чтобы отметить 40-й день. И это был последний день, когда дедушка общался со мной вот так. 40 дней — это да, конечно. Летний день, с ветром, все я вспомнил по ощущениям. Очень интересный день, действительно. Как хорошо, что он всплыл в осознании колодца.

Не приехать на сороковой день — не уважить. Деревенские приехали, зашли. Лица темные, рабочие, даже черные, лица видавшие, тела с негородскими запахами. Меня потрепали по голове. Баба Тоня улыбнулась. Она в платочке, с грустными глазами, морщинистым лицом.

Улыбнулась как бы не беззубым ртом, а всем лицом, глазами, рот лишь немного изменился, а глаза — да. У обеих сестер дедушки смешные носы: и у бабы Тони, и у бабы Маши.

Когда еще дедушка лежал в больнице, бабушка задала ему вопросы о похоронах, спросила, если беда, то в каком гробу он хотел бы лежать. Дедушка ответил, что в ярко-красном. Как так можно? Как можно живого спрашивать? Надо же подбадривать, а не готовить к смерти, усмехаться, ухмыляться, повторять, что до ста лет доживет.

У деревенских был непроизносимый вопрос. Как бы запретное. Они видели, что тяжело всем, поэтому не усугубляли, не давили. Но порой проскакивало, если не словами, то взглядом. Как же так, что на чужой земле зарыли? Не с родителями-предками, а в чужом. Что, непонятно без слов? Зачем бабушку из слез в слезы снова погружать? Ну а как везти на Псковщину, как потом ухаживать? Бабушка первый год вообще каждый день на кладбище ездила, по несколько часов в день там проводила — прибирала, чистила, беседовала, молилась. Ну как можно этому уделять столько внимания? Какая разница, где зарыт? Ведь не общаются они там под землей, если и общаются, то где-нибудь в другом месте, не на самом же кладбище. Вы — деревенские, какие-то недалекие, какие-то вылезшие из подземелья, не умом мыслите, заботитесь о том, что неважно.

Все такие рррррррррр черные, грустные, глядящие, хриплые; побегу по комнате, кто-нибудь поймает, кривыми жилистыми руками к себе прижмет, скажет «Ромушка, как же дедушка тебя любил, да как же так вышло-то». Они — как портреты на стенах, сухие, глазастые, смотрящие через глаза в душу. Прижмись, прижмись, когда они обнимают, понюхай, как они необычно пахнут, послушай, что они хрипло шепчут.

Я — маленький, побежал на улицу, погулять, пообщаться с друзьями. Чтобы не мешать, под ногами не крутиться, не сдерживать своим присутствием грубых слов. Отбежал от дома, посмотрел в свое окно, увидел там суетящихся. Есть ветер и легкость на улице, а есть грусть и печаль в квартире. Дальше же случилось особенное: пришло понимание, что это одно и то же, это ветер инициации, он будет дуть сквозь жизнь, размажет, загонит туда, в окна, и однажды сделает меня таким же: в темной одежде, морщинистым, хриплым, различающим цвета гробов, глазастым, смотрящим в душу.

50. Печенье.

Ночью меня покусали клопы. Теперь руки в чешущихся прыщах. Они кусают как-то группками, рядками, мелкие укусы затем сливаются в заметные зудящие бугорки.

Что за печенье оказалось во рту. Того, что дается человеку перед глазами, достаточно для выстраивания адекватного представления о пространстве.

Дальше я рассказал Сане об очевидном.

Одним дождливым осенним днем конца 80-х. Я заболел, простудился, как обычно. Этот день нельзя было пропустить, это был день таинственной инициации. Мама довезла меня до лютеранского собора. Нас построили в ряд, мы произнесли в этом соборе клятву. В душе свершалось таинственное. Отрок подошел, повязал мне пионерский галстук, галстук цвета крови. Пару дней еще поболел, а затем проснулся, осознал, что здоров, что нужно идти в школу, обрадовался, но не тому, что просто пойду в школу, а тому, что пойду, повязав красный галстук — знак принадлежности огромному-доброму-сложному.

Прошло пару лет и все сделали вид, что эта инициация была просто приколом, и не только инициация, но и вся идеология, о которой они со страхом и трепетом говорили, и красная кровь, и все огромное-доброе-сложное. Никакого коммунизма не будет, ха-ха, а люди-птицы сдохли, теперь можно танцевать.

— Они не учли одного. Того, что мы вырастем и начнем работать с символическими и знаковыми системами. Давай сейчас чисто прикинемся новыми коммунистами, поиграем в такую игру.

Саня будто не понял, о чем я говорю, удивленно посмотрел. На деле, все он понял, в нем ума больше, чем кажется, все он понял. Взглядом он спросил «как?» А неважно, будет ли это комично, скучно, абсурдно. Надо попробовать. Среди стерильности и безысходного ритма сыграть в игру, завернуться в красную тряпку, провозгласить новый коммунизм мистического толка. Чтобы все общество: и Саня, и Ясперс, и я, и даже кот с человеческим лицом, — поделились своими способностями, поделились своей мистикой.

Есть люди — символические хилеры, которые вводят пациентов в транс, копаются в их внутреннем-символическом, играют с ним в конструкторы, таким образом меняют структуру, лечат. Если залезть туда назад, посмотреть внимательно на детали, возможно, многое раскроется. Может быть, когда происходила та инициация в лютеранском соборе, у всех взрослых были скрещены пальцы на руках, типа «это не считается», типа «это понарошку, это не инициация». Мы тогда ведь не замечали, а они собрались до этого, порешили так нейтрализовать предстоящую ответственность. Или там было предписание, что если будет сильный дождь, он размоет ритуал.

Немного расскажу про разрушение знаковых систем и печенье, а затем про внутреннюю Калькутту.

Разрушение знаковых систем. Первая поломка знаковой системы — потеря метафизической девственности. Кажется, что природа смотрит по-другому и не отвечает на вопросы, на деле же, она смотрит так же, как раньше, просто знаковая система пошатнулась. Опасное случается, когда естественное разрушение знаковой системы происходит вместе с первым оккультным подрезанием.

Погружение в колодец. Исчезновение бокового зрения. Печенье. Во рту начинается печенье. Склейки. Сортировка текста. Текст выпадает изо рта. Склейка узора, текста. При неправильном соединении возникает тошнота. Если внутри себя склеиваешь то, что не склеивается, тошнота усиливается. Можно сидеть и заниматься внутренними склейками, и тем самым корректировать свое состояние. Склеенное становится продуктом расхода, навсегда уплывает из сознания.

51. Плоские птицы.

Когда летишь в Индию, уже в аэропорту натыкаешься на смешные куски. Грустные русские бабульки в индийских сари, читающие мантры на четках, сектанты всех мастей, предвкушающие встречи со своими уникальными учителями. Рядом очередь для посадки в самолет, летящий куда-то в Европу — все одинаковые, спокойно-одаренные, успешно-уверенные. А когда стоит очередь на посадку в Дели, или в Мумбаи — тут да. Кришнаиты, саибабисты, аюрведисты, эзотерики, с бусами на шее, с яркими книгами, с надеждами. Вы в ашрам? Да. Я тоже. А в какой? А в самый крутой. Не, это я в самый крутой. Нет, нет, что вы, вас ввели в заблуждение. У меня сейчас идет третий этап практики, не могу рассказывать, плоды станут видны лишь где-то через год — другое внимание и контроль энергий. Многие просто курить — в Гоа. Зима наступает, холодно, грустно, а на Гоа всегда нормальные темы.